Что просто молятся, склонясь к земле сырой,
Чем те, по нотам кто псалмы поют порой.
Когда кончается обряд богослужебный —
Насыщен дух его; для плоти же потребны
Иные радости; и, нечего скрывать,
Он с поселянками горазд потанцевать;
По вкусу выберет, зашепчет: «Что уж там уж,
Ты, Трейнтье, вышла бы уж за меня уж замуж,
Ужо-тко радостей нам выпадет мешок!
Кумекай: из меня — отменный женишок!
Ты что-то холодна: ну, сущая ледышка!
В моих же чувствиях — наличие излишка
Огня, как будто я кузнечный горн, иль печь:
Тщусь оный потушить — ты ж норовишь возжечь;
Я — будто котелок над сим огнем любезным,
И страсть кипит во мне, как бы в нутре железном,
А почки, легкие — суть уголья во мне,
Весь прочий ливер мой — давным-давно в огне,
И я, быв юношей упитанным доселе,
Как сено, высох весь, и более не в теле:
Неужто сей беде не хочешь ты помочь?
Я верю: ты, Катрин, невестой быть не прочь!
Гляди-ка на меня: вот я пляшу — ужели
Помыслишь ты, что я чувствительно тяжеле
Гусиного пера? А вот еще бросок —
На пятку приземлюсь, коль скажешь — на носок;
Ой, глянь на, Тениса! Аль посмотри на Кеса —
Несчастные, пыхтят от собственного веса!
А впрочем, пользы нет в пространной похвальбе —
Я мыслю, разница и так видна тебе.
Не беден я, узнай: из десяти детишек
В семье — лишь я живой, — Господь прибрал излишек
Вон — мельница, а там — канал, оттоль-дотоль
Землица вся моя, учитывать изволь;
Сплошные клевера, — и надо всем господство
Мое, одно мое, по праву первородства.
А там, за пастбищем, за городьбою, детка,
Есть роща у меня, ну прямо к ветке ветка,
Все тянутся ко мне, — а я к тебе, к тебе,
Так будь мне женушкой, подружкою в судьбе!»
Вот поцелуй, щипок, объятий две минутки,
Смутилась Трейнтье вся, стучит сердчишко в грудке,
Ланиты — цвет небес ее в иные вечера:
Разведрится? А ну польет, как из ведра?
Ужели да и впрямь? — помыслит, взор туманя,
И в робости шепнет: «Что скажет твой папаня?»
Он чует: клюнуло! «Мы с батей заодно,
Как виноградный сок и собственно вино.
По вкусу ли тебе, ответь, удел марьяжный?»
Ответом — поцелуй, не чересчур протяжный,
Но недвусмысленный. Колечка серебро
На пальчик ей скользнет — ну вот, ну и добро;
Черед — родителям не сохранять молчанья,
А, встретясь, обсудить подробности венчанья;
Жених к невесте мчит, и не жалеет сил.
Ужели Александр от большего вкусил,
Иль Цезарь, — нет, они при благородных женах
Четыре были суть предмета обнаженных;
Он — ныне столь же наг: равняет всех судьба,
На ложа брачные кладя, и во гроба.
Теперь — он муж вдвойне, и холостые годы
Мнит смерти равными: жена — венец природы,
Все спорится в руках хозяйки молодой:
Начищен каждый чан, распределен удой,
Заквашены сыры, порядок в маслобойне,
За бережность во всем не можно быть спокойней,
А также за барыш. Прирост везде такой,
Что должно снедь везти на рынок городской,
Сыр, яйца, молоко — назначены к продаже,
Телегой правит он, она сидит с поклажей,
Там будут торговать, вдвоем, хотя поврозь,
Чтоб полных две мошны скорее набралось.
Но, прежде чем к себе домой они отвалят,
На горожан они ужо глаза напялят,
Уж натаращатся, наскалятся они
На Глупость Пышную столичной суетни!
«Ян Говертсе, взгляни, дружок: на той фуфыре
Пожалуй, вздеты все сорта сокровищ в мире!
Ишь, ухнуто деньжищ на ткань да на шитье!
Камней — ну ровно блох в волосьях у нее!
Пошло на кринолин, видать, полштуки тюля!
Ужо бы телешом поставить нас, мамуля, —
Нож нешто ножнами одними знаменит?
Ты задницу покажь, а мой мужик сравнит.
Ты шляпицу сыми, вольно кривляться дуре,
Ты волосню свою пощупать дай в натуре,
А то как с мельницы приперлась, вся в муке!
Да нос еще кривой, да оспа на щеке —
Конечно, не видать через вуаль, но сплетням
Я верю: нет вреда в простом загаре летнем, —
Но как не прятаться от Божьего луча
Той морде, что просить достойна кирпича?»
«Эх, Трейнтье, — он в ответ, — в бабенках сердце слабо,