Но вряд ли Истине свои пошлет упреки,
Кто склонен ей внимать и извлекать уроки,
Кто, уязвлен, издаст благорассудный глас:
«Для хворости моей — горчичник в самый раз!»
Бредет по жизни он, отнюдь не поспешая,
Для встречных от него опасность есть большая,
Что шкуру снимут с них, и без больших затей
Оставят даже плоть отъятой от костей;
Он сыплет в раны соль, вскрывает каждый веред,
Все прикровенное — очам передоверит,
И, наконец, сведет под переплет один
Ряд назидательно представленных картин.
Людей стремится он представить в виде пугал,
Взыскуя их спасти — стыдит, загнавши в угол,
Пусть устрашенному отверзнется уму —
Хоть против воли — стать, чем следует ему.
Но прочих рисовать — лишь напряженье оку,
Себя не взвидишь сквозь туманную мороку,
Не высветишь себя огнем своей свечи,
Твой будет взор блуждать, как некий тать в ночи;
Рекущий о себе — свой образ не упрочит,
Вот — книга, а теперь читай ее, кто хочет,
Не будь суров, сплеча сужденьями рубя:
Дай написавшему на миг узреть себя,
Покинь, придирчивость, слова людей и взоры,
Да внемлет «Ты еси», кто рек — «Он тот, который», —
Безжалостен удел, но он необходим:
Кто холодно судил — будь холодно судим.
Виллем Годсхалк ван Фоккенброх
(1634?-1676?)
Хвалебная ода в честь Зартье Янс, вязальщицы чулок в благотворительном сиротском приюте Амстердама[8]
О ты, что, натрудивши руки,
Воздвиглась ныне на Парнас,
Ты, что радеешь каждый час
О поэтической науке,
О Зара Янс, воспеть позволь
Искусно ты владеешь сколь
Секретами стиховязания —
Опричь вязания чулок;
Неповторим твой дивный слог,
Не выдержит никто с тобою состязания.
Добротна каждая строка,
И я признаюсь поневоле,
Что проживет она подоле
Наипрочнейшего чулка, —
Покинь же дом сиротский, дай нам
Искусства приобщиться тайнам,
Перо послушное держи,
Пусть не проворство спиц вязальных
Тебя в краях прославит дальных,
А звонкие стихи летят чрез рубежи.
Один молодчик с Геликона
Вчера влетел но мне, крича,
Что у Кастальского ключа
Приказ прочитан Аполлона
(Поскольку должный час настал,
Чтоб был прославлен капитал,
Тот, что твоим талантом нажит), —
Бог соизволил повелеть
Для всех, творить дерзнувших впредь,
Что пишущий стихи — пусть их отныне вяжет.
* * *
«Разгрохотался гром; невиданная сила…»
Разгрохотался гром; невиданная сила
Швыряла злобный град с разгневанных небес;
Клонился до земли непроходимый лес
И горы Севера ползли к порогам Нила;
Рванулась молния из высшего горнила,
На тучах прочертив зияющий надрез;
Чтоб описать сие — не ведаю словес
И не могу найти такой беде мерила.
Стихия вод морских, влекомая Судьбой,
С Землей и Воздухом вступила в смертный бой,
И низвергался мир в великую разруху.
В тот час Бирюк с женой стоял среди двора,
Меж ними ругань шла: уже пора Пеструху
С теленком разлучать — иль все же не пора.
* * *
«На берегу ручья облюбовав лужочек…»
На берегу ручья облюбовав лужочек,
Сел Тирсис горестный в тени приятней лип,
Стал о возлюбленной рыдать — и каждый всхлип
Угрозой был ручью: хлестало, как из бочек.
Филандер сел вблизи: чувствительный молодчик
Почел, что ведь и он из-за любви погиб,
Он тоже зарыдал, на собственный пошиб:
Оглохнешь, рев такой услышавши разочек.
Бродил поблизости еще один пастух,
Он им свирели дал, спасти желая слух:
Посостязайтесь, мол, — в игре утехи много.
Но заявился тут из темной чащи волк,
Рыдательный экстаз пастушьих душ примолк, —
На волка ринулись — и кончилась эклога.
* * *