И отзвучала песнь с пригрезившейся башни,
из нереальных и неведомых миров, —
возникло время — и, пленен строкой вчерашней,
за дверь стеклянную шагнув, под вечный кров,
в бессмертной комнате, где висла тишь немая,
с листом бумаги, на свету, уже дневном,
я за столом сидел, насущный хлеб ломая,
замкнувшись в эркере, под западным окном.
Зима у моря
Глава первая
I Вдоль Северного моря
она ступала прочь, —
ее стенаньям вторя,
рыдал рассвет немой;
с ней говорила ночь.
Мрачнеет город в стуже;
как чайка, голос мой
летит за нею вчуже.
II Венец ли ей желанен,
иль золото и страсть?
Тоской по дому ранен
мой слух рассудку вслед,
и, прежде чем упасть
на брег, волна седая
приемлет солнца свет,
ярящийся, блуждая.
III Там, в комнате закрытой,
былого больше нет,
о том, что позабыто,
опять твердит она —
лишь слабый крик в ответ
доносится сквозь дрему,
и вновь душа полна
немой тоски по дому.
IV За окнами неспешно
плетутся облака
чредою безутешной,
но светится волна
за морем… О тоска,
убившая свободу,
ты тягостью равна
смертельному исходу.
V Что за глухие гулы
грозят обрушить дом?
Бунтуют караулы,
и после мятежа
владыки со стыдом
в ничтожность, в мерзость канут,
мрак низойдет, дрожа,
и все на всех восстанут.
VI Все горше, повседневней
клубок земных забот,
как мысль о расе древней —
но это мой приют.
Колоколам с высот
звонить еще не скоро,
и мертвые встают
для вечного дозора.
Глава вторая
Плывет ли гарь, пылая,
с пожарища судьбы?
Какая ведьма злая,
чума-ворожея
из дымовой трубы
хрипит про гибель Трои?
Ей только ветр да я
внимаем — только двое.
И ненависть, и злоба
свели ее с ума.
Которая трущоба
теперь ее жилье?
Погибшие дома
осквернены пожаром.
Мир, что отверг ее,
стал непомерно старым.
В смятении глубоком
скольжу в который раз
сквозь вьюгу сна, к истокам
речей о мятеже, —
здесь юноши сейчас
кричат самозабвенно,
оружье взяв уже:
«Елена… Елена…»
Фальшивым стало злато,
продажной — страсть. Когда
взъярился брат на брата?
Жесток и груб ответ.
Стенают города,
земле смертельно жутко,
пространный зимний свет
ужасен для рассудка.
Могущество однажды
познала красота,
и ликованье жажды,
бушуя, как огонь,
язвит острей хлыста,
и ужас неподделен:
не тронь ее, не тронь.
Ее соблазн смертелен.
Я знаю: царством талым
стал постепенно лед,
и на Хондсбоссе шквалом
скользит во весь опор.
О пепел Трои! Вот
опять, как ни далек он,
встречаю темный взор
и ярко-рыжий локон.
Как опознать впервые
пространства и века?
Где башни боевые?
Лишь годы им дано
познать наверняка.
Цветущий луг погублен.
И я уже давно
от времени отрублен.
О чем былое пело
на тысячи ладов?
Но радость не посмела
воспрянуть, — в ней горит
вина былых годов.
И голосом невнятным