я жду — но рвется связь:
за гранью смерти где-то
лежит архипелаг
забвения и света.
III К приюту нежилому
влекусь, где в зеркалах
сейчас тоска по дому
уснула тяжело;
пусть я повержен в страх,
но все же должен вскоре
уйти, разбив стекло,
туда, в другое море.
IV И вот с тяжелым стоном
приходит свет дневной, —
вдали под небосклоном
печальный моря взгляд
прощается с луной,
и полчища бакланов
бессмысленно кричат,
внезапно в воздух прянув.
V Блаженно ты, стрекало
стальных, студеных вод —
для плоти, что взалкала,
бессмысленно греша,
сорвать ненужный плод, —
и скверна отлетает,
и вечная душа
здоровье обретает.
VI В те времена, вначале,
какими были мы?
Как светочи пылали
завороженных глаз,
как падало из тьмы
немыслимое слово,
что нисходило в нас
и отлетало снова?
VII О, как метался в блеске
объятый бурей брег,
и ветр ярился резкий!
Безумная вода,
как проточеловек,
бряцала донной гущей, —
о, мог ли я тогда
провидеть час грядущий?
VIII Меж дюн к заветной двери
я рвался каждый раз,
во пламени потери,
в бесплодье мятежа
я слышал тот же глас…
Нет дела бесполезней,
чем прозябать, дрожа,
в первоначальной бездне.
IX Являлся блеск слепящий
во зримые края.
Сюда, в приют язвящий,
где замкнута душа,
в тоску по дому я
вхожу — во мрак, в опалу,
возвышенно спеша
к решенному финалу.
Глава девятая
От чистоты великой,
от нежности морской
она тропою дикой
давно ушла туда,
к пучине городской.
О ней — святой, убогой —
как в давние года,
в деревне помнят много.
Ты, сердце, ты — подворье
для памяти ее;
столь малое подспорье
потребно ей: ночлег,
горячее питье
для плоти и для духа,
чтоб за окошком — снег,
чтоб здесь — тепло и сухо…
Она дорогой смутной
бредет через село,
как призрак бесприютный
сквозь ветер и сквозь ночь,
плетется тяжело,
но временам стеная
она уходит прочь,
бездомная, больная.
И полон жалоб странных
был тьмы великий вал,
весь в отблесках багряных.
В чужой вступая спор,
их ветер тасовал,
как старую колоду,
дрожа, мерцал простор,
ведущий к небосводу.
И этот жребий темный
всех тех, кто брел за ней,
поверг во страх огромный,
на ледяном ветру
им было все страшней,
но все ясней, все чище.
И каждый поутру
нашел свое жилище.
Отвергнув мрак и гнилость,
бредет она одна —
иль там, где прежде билась
в немыслимых мирах
свободная волна,
вскипает смрад позора?
Всего безмерней — страх
того, что будет скоро.
Уже четыре раза
пришел и канул год.
Убил ли, как проказа,
ее, живую, бой
страстей, водоворот
стремлений и печалей?..
Еще шумит прибой…
…все глуше, одичалей…
Глава десятая
I Лотошник-ветер мимо
досаду вновь несет,
опять неумолимо