Евгению тоже не нравились грязные одежды юнцов, но он считал, что своим видом они протестуют против всякой несправедливости и тем самым против бесчеловечных действий Муравьева. Поэтому Евгений отвечал нервным клиентам, что у нас в стране демократия: кто не хочет мыться и стричься, тот не моется и не стрижется, и если не наносит этим вреда обществу, то никто не имеет права посягать на его личность, но если клиентам не по душе это хипповое собрание, то они могут перейти к автоматам на другом конце набережной. Нервные клиенты подозрительно косились на Евгения, но не жаловались, по крайней мере заявлений в торг на него не поступало.
На следующее после концерта утро, ровно в одиннадцать Евгений включил автоматы и радостно обомлел, увидев среди группы хипповых юнцов здоровенного детину, настолько первобытного вида, настолько заросшего и в такой немыслимой шкуре, что, наверно, сам Муравьев вздрогнул бы от ужаса и страха, встретив этого хиппаря, несомненно протестующего против всякого мракобесия и унижения человеческого достоинства в любой форме.
III
Ютти спустился к перевалу, за которым горбились маленькие горы, а за ними, по его расчетам, должны были находиться люди. Но людей он увидел раньше, чем думал. Укрывшись в больших шипящих мешках, они передвигались по ровной, хорошо утрамбованной полоске твердой земли, ныряющей между горами и, видимо, ведущей к людским пещерам. Преодолев страх, Ютти спустился на эту полоску и пошел вдоль нее. Люди в мешках проносились мимо, не обращая на Ютти внимания, а он, услышав приближающийся шум, каждый раз крепко сжимал в руках топорик, ожидая внезапного нападения.
Постепенно Ютти успокоился и даже стал вглядываться в прозрачные стенки движущихся мешков, но ни в одном из них не увидел Атти.
Неожиданно его взору открылось море. Издалека и с высоты оно не казалось бескрайним, и Ютти принял его за горное озеро очень больших размеров. А вот людские пещеры, построенные над землей, настолько поразили его воображение, что на какое-то время он забыл об Атти и о всякой опасности. Он не ожидал, что пещер будет так много. Он даже не представлял себе, что людей такое громадное количество, что они живут вместе, и с грустью вспомнил о своей одинокой судьбе и о том времени, когда он жил с родителями и рядом была семья Атти, как они сообща охотились и потом, уминая добычу, грелись у очага. Ютти подумал, что поступил правильно, не вступив в борьбу с людьми. Он не справился бы с ними и навсегда потерял Атти.
Полоска привела Ютти прямо к пещерам, и он позавидовал людям, построившим для себя такие просторные и удобные жилища. Ютти удивляло миролюбие людей, ему было непонятно: почему они раньше охотились за ним, а сейчас не трогают его, но отняли у него Атти? Их много, страшно много, и, видимо, трудно будет разыскать среди них любимую. Поэтому Ютти решил терпеливо ждать встречи с ней.
Солнце выползало из-за моря, как бы заманивая людей на пляжи, гладило их ласковыми ультрафиолетовыми лучами, чтобы потом, когда они разомлеют от неги и блаженства и потеряют над собой контроль, превратить пляжи в гигантские сковородки.
Ютти позавтракал сухой козлятиной, напился воды из фонтанчика и подумал, что будет делать, когда кончится еда. Не подниматься же за ней в горы? Позволят ли люди ему охотиться здесь? И вообще: где они берут пищу? — ведь поблизости не видно никаких животных. Ютти вышел на перекресток нескольких полосок и вздрогнул, увидев группу очень похожих на себя людей. Их было четверо — двое юношей и две девушки. У всех четверых волосы спадали до плеч, тела прикрывали короткие шкурки неведомых Ютти животных, а вот животы и ноги укрывала выгоревшая, вытертая материя с массой заплат. В первый момент Ютти подумал, что это тоже снежные люди, только с других гор, но, внимательно разглядев их, он понял, что ошибся, что у этих людей слабые руки, которые не справятся ни с барсом, ни даже с обычной горной козой, а на лицах и в телах вялость и леность, совершенно несвойственные снежным людям. Зато все четверо приняли Ютти за человека из своего клана, они поразились его фирменной шкуре, наверняка твердому характеру, который позволил ему довести себя до такого первобытного вида — мечты каждого хиппаря.