А клоун пленил Ютти безоговорочно, и он переживал, что не знает языка людей, чтобы смеяться вместе с ними — заразительно и от всей души. И сейчас Ютти внимательно слушал клоуна, стараясь понять, что он говорит, и на всякий случай улыбался, считая, что Петя всегда говорит смешное.
— Ютти здесь? — подбежал к ним Баскуев. — Слава богу, тут! Готовьтесь, Ютти. Выйдете сразу после стихов. Как хорошо, что я не послушался директора и не отпустил поэта! Чудесные стишата получились! Прямо в жилу!
В зале погас свет. Луч прожектора осветил форганг и бледного акробата из номера антиподистов, привыкшего работать не головой, а ногами. От волнения и страха он позабыл начало стихотворения. Молчал зал, молчал и акробат. Лев Эвриков из состояния эйфории перекочевал в состояние обморока. Скривив лицо, отвернулся в сторону директор, даже у бесстрашной воздушной гимнастки Эльвиры Кохановской задрожали губы, как и в тот злополучный вечер, когда она потеряла в воздухе челюсть, падение которой возвестило конец ее артистической карьеры. Даже Ютти напрягся за кулисами, взволнованный затянувшейся тишиной. Гнетущее предчувствие провала повисло над манежем и залом. Закружилась голова у акробата из номера антиподистов, зашатался пол под его ногами, и тут на плечо акробата легла уверенная и твердая рука режиссера Константина Баскуева. Обращаясь одновременно к акробату и залу, он стал читать стихи, за множество репетиций выученные наизусть:
Приоткрыл веки Лев Эвриков, на прежнее место вернулась голова директора, успокоились губы Эльвиры Кохановской.
— Зрители ничего не заметили, — прошептал директор. — А Баскуев все-таки молодец!
Режиссер увел за собой обескураженного акробата, и на манеже появился освещенный всей аппаратурой цирка Ютти. Шум удивления и восторга пронесся по залу. Ютти медленно двигался по кругу манежа, вглядываясь в лица сидящих. Когда он поравнялся с Терентием Михайловичем, тот сразу узнал в нем парня, которого согнал с лежака. Терентий Михайлович покраснел, потому что теперь ему стало стыдно вдвойне за свой проступок: нарушил сон человека, да еще такого артиста!
Каждое движение Ютти, каждый его жест бурно воспринимался залом. А Ютти не обращал внимания на реакцию зрителей, делал все естественно, даже мастерски разыграл неудачу с камнями, и зал поверил ему, переживая ее вместе с ним. А когда огонь все-таки вспыхнул, зрители заревели от восторга и радости за успех и настойчивость Ютти. Звучал марш, а Ютти шел по манежу, выпятив грудь, гордо подняв голову, улыбаясь, но в глазах его было столько боли, что, когда он снова поравнялся с Терентием Михайловичем, тот не выдержал и опустил глаза, почувствовав какую-то грубую фальшь во всем происходящем. А Ютти продолжал шествовать по манежу, осыпаемый цветами, под равномерные выстрелы скандежа, обращаясь взглядом к невидимой любимой: «Тебя нет сегодня, Атти, но ты придешь ко мне. Ты не можешь не прийти, потому что я люблю тебя больше жизни!»
IX
Легкие прозрачные облачка закрывали солнце, как занавес артистов, и казалось, что вот-вот занавес раздвинется — и начнется солнечное представление, но начало его задерживалось, и отдыхающие с нетерпением поглядывали на небо. Среди них томился и Аккурат Аккуратович. Он ушел в очередной отпуск, чтобы поработать в цирке, ушел, травмированный Ютти. Мало того что Ютти сбежал из магазина, расстроив гениально задуманную комбинацию и едва не задушив ее автора, он теперь стал гастролером, с ним приходилось обращаться весьма почтительно, и не виделось пути, как уничтожить его или хотя бы дискредитировать. Те деньги, что Аккурат Аккуратович зарабатывал на Ютти, не составляли даже малую часть ускользнувшей суммы, но с этим печальным положением еще как-то можно было смириться, а вот с головокружительным успехом бывшего подчиненного, его нарастающей славой справиться было труднее. Отпуск заканчивался, а нервы Аккурат Аккуратовича походили на отработанные и туго натянутые скрипичные струны, по которым оставалось провести смычком, чтобы они издали противный скрежещущий звук или лопнули.