— Что ты говоришь?! — испугался Тимофеев. — Разве можно не верить в воспитательный фактор?!
— Я верю, — сказал двойник. — Но уж больно в этом Генке много звериного. Или возьми нашего Грюндина. Через трупы шагает. А с виду ничего. Улыбчивый, кудрявый, но когда забывается, слетает у него с лица маска и проглядывает истинное нутро!
— Волк и есть! — согласился Тимофеев, с опаской оглядываясь по сторонам.
— Да не бойся, — улыбнулся двойник. — Один ты в лесу. И ты прекрасно знаешь, что это Грюндин убил Левкина.
— Нет, Левкин умер от рака.
— Может быть. Но Грюндин постоянно унижал его, стараясь этим доказать свое превосходство. Левкин страдал от его грубости и невежества.
— Но умер все-таки от рака. Справка есть.
— А рак отчего? Никто не знает. Может, он и рождается от хамства, от унижения человеческого достоинства? Сколько средств и внимания мы тратим на борьбу с раком! А если бы часть этих средств и внимания бросить на борьбу с грубостью и невежеством, то, может, и рака было бы меньше?!
— Что ты опять говоришь?! — воскликнул Тимофеев.
— Это не я говорю, а ты, — улыбнулся двойник.
— Я ничего такого не сказал, и нечего на меня катить бочку. Я отдыхать пришел. Охотиться. Я имею право на заслуженный отдых?
— Имеешь. Охоться на здоровье. Но ведь иногда и подумать надо. В городе не до этого. Самое время — на охоте. Хотя вообще-то, если говорить честно, убивать надо только в случае необходимости. А то зверя в себе будишь. Становишься циничным. И даже можешь убить красоту. А зачем? Пусть ползает, прыгает, летает, парит!
— Я лебедей не стреляю! — похвалился Тимофеев.
— А уток? — поинтересовался двойник.
— Утки — другое дело.
— Почему — другое? Пусть они менее привлекательны, чем лебеди, но это не их вина. И если их не трогать, не уничтожать, дать им свободно развиваться, то, возможно, они станут красивее, а со временем даже прекраснее лебедей!
— Ух ты, куда загнул! — вспотел от удивления Тимофеев.
— Это ты «загнул», — опять улыбнулся двойник. — Неужели ты до сих пор не понял, что я и есть ты, Тимофеев, только думающий?
— Понимаю, — вздохнул Тимофеев. — Значит, если задуматься, то и в зайца палить нельзя. Ясное дело. Зла никому не приносит. Детям нравится. А достается ему, бедняге, будь здоров. Ведь это только в мультфильмах заяц дурачит волка. Правильно я понимаю?
Тимофеев обернулся и замер от удивления — на полянке появился заяц, а двойник исчез. У Тимофеева заблестели глаза, учащенно забилось сердце, расчистилась голова, и он вскинул ружье. Почуяв беду, заяц прыгнул что было мочи, но приземлился, уже сраженный тимофеевской дробью.
— Ну и зайчище! — подбежал к нему возбужденный Тимофеев, обвязал зайца ремнем и, перебросив через спину, поспешил прочь из леса.
Моментами он даже переходил на бег, опасаясь появления своего двойника. И, только выйдя из леса, Тимофеев замедлил шаг, проходя мимо ребятишек, которые с восхищением смотрели на охотника и его добычу.
ЛОДОЧНИК И РУСАЛКА
Прохор работал лодочником на станции, принадлежащей санаторию, работал уже свыше тридцати лет, и ему казалось, что вся его жизнь состоит из детства, войны и службы у реки. Детство представлялось ему безоблачным и до наивности прекрасным. Война жила с ним по сей день, горемычная и боевая, часто напоминая о себе болями в сердце и печени — следствием тяжелой контузии. А служба у реки, не очень утомлявшая его, была будничной, и на другое занятие он и не рассчитывал, имея инвалидность второй группы.
Лодочная станция располагалась в небольшой бухте на речке районного значения, и только в бухте вода была чистой, здесь купались отдыхающие, а русло реки постепенно высыхало и зарастало водорослями и тиной. Прохор вздыхал, наблюдая за гибелью реки, сравнивал ее со своим старением, считая и то, и другое неизбежным, поскольку нельзя повернуть вспять годы и некому расчистить реку. «Санаторий отремонтировать можно. Он подчиняется директору, — говорил Прохор. — А река кому? Неизвестно. В этом и загвоздка!»
Зимой Прохор чинил лодки, а летом давал их отдыхающим в залог под курортные книжки. Жизнь текла спокойно, однообразно, но скуки он не ощущал, работая на природе. Однажды в середине лета подошли к его будке двое парней в майках с иностранными буквами. Один весь заросший, как партизан в лесу, а другой с длинными гладкими волосами и почти что девичьим лицом. Попросили лодку.
— А курортные книжки есть? — проявил бдительность Прохор.
— Нет, у нас другие книжки, — сказал заросший и издали показал какой-то коричневый документ.