Водитель посмотрел на Ивана Петровича, ожидая одобрения, но увидел бледное, осунувшееся лицо с полузакрытыми глазами и спросил:
— Чего это с тобой, дедуля?
— Притомился малость, — ответил Иван Петрович, чувствуя, что теряет сознание.
— Эхма, — сказал водитель, — чего только на свете не бывает! У нас в деревне знаешь как кормят зимой коров? Солому поливают горячим пойлом, а сверху посыпают щепотками комбикорма, создавая видимость хорошей пищи. Ну прямо фокус! Как в цирке! Корова корм съедает, но молока все равно дает мало. Вместо пяти литров — три. Это же корова, скотина, сколько получает — столько отдает. А вам, чудикам, подкинь что-нибудь вроде комбикорма, заведи вас, обещая неизвестно что, так вы горы сдвинете. А потом протягиваете ноги. Разве я говорю неправду, дедуля? Почему молчишь? Дышишь еще?
— Дышу, — прохрипел в ответ Иван Петрович, чувствуя боли в сердце и подступившую в горлу тошноту.
— Чего-то ты мне не нравишься, дедуля! Но ты смотри — дыши! — приказал Ивану Петровичу. — Я с полной машиной в больницу не потащусь! Через весь город переть! Пока не стемнело, я еще одну ездку сделаю. А это знаешь сколько? Молчишь? Бог с твоими рублями! Я сейчас высажу тебя. А в больницу не повезу. Я тебя не сбивал. Сбил бы — отвез. Тут ответственность. А здесь ты сам попросился. Слышишь?
Водитель остановил машину, чертыхаясь, вынес Ивана Петровича из кабины и посадил на землю, прислонив к дереву. Иван Петрович усилием воли открыл глаза.
— Живой! — обрадовался водитель. — Посиди, дедуля. Отдохни… Кому нечего делать — подвезет тебя. А у меня — работа! Сам понимаешь!
Водитель залез в кабину, включил зажигание, и машина резко тронулась с места, оставляя за собой клубы пыли.
ЧЕРКЕС НИКИШИН
Для городского человека горы всегда таинственны, даже если обжиты, и многое здесь необычно. Особенно зимой. То теплынь нахлынет, хоть снимай пальто, то ударит мороз, то опрокинется необъятная небесная цистерна, обрушив на землю целый водопад. Пройдет час, и высохнет асфальт, а за ночь покроется снегом, но к середине дня очистится от него и засверкает под лучами яркого солнца. И ничто не может нарушить здесь первозданность природы: ни покрытые асфальтом горные дорожки, называемые терренкурами, ни разбросанные вдоль них торговые киоски, ни оседлавшие перекрестки фотографы с треножниками и повисшими на животах фотоаппаратами.
Сказочная природа и чистейший воздух, начисто забытый, возникающий лишь в воспоминаниях самого раннего детства, раскрепостили душу Никишина, он спускался в город из «Долины роз», любуясь доверчивыми белочками, несущимися навстречу любой протянутой руке, зачастую пустой, что, к удивлению Никишина, не обескураживало зверьков, то ли привыкших к обману, то ли безмерно верящих в общечеловеческую добродетель.
Никишин остановился у очередного фотографа и с улыбкой стал рассматривать прикрепленные к небольшому стенду фотографии, на которых нарядившиеся в черкесские костюмы люди, задрав подбородки и выпятив груди, застыли в позах гордых и неприступных горцев. Некоторые действительно выглядели грозно, особенно насупившаяся «черкешенка» из Узбекистана с орденами и медалями на груди, и широкотелый серьезный «черкес» с пышными украинскими усами. В памяти возникли пушкинские строчки «…Черкес оружием обвешен, он им гордится, им утешен…», образы лермонтовских героев, поражающие неистребимой вольностью.
— А меня таким снять можно? — спросил Никишин.
— За деньги все можно! — буркнул фотограф, не видя в Никишине клиента.
Но Никишин не смутился, представил себя горцем, несущимся на горячем скакуне по скалистой дороге навстречу неведомому врагу, но, сообразив, что врага, которого следовало бы изрубить шашкой, у него нет, он решил, что мчится навстречу счастью, добру и миру, за которые, как он знал с юных лет, тоже нужно бороться.