I
Опушка леса была типично подмосковной, но в памяти возникли вдруг констеблевы пейзажи.
«Странные причуды цепочки представлений, — подумал Станислав Гагарин. — Почему мне вспомнился Джон Констебль и не пришел на ум Исаак Левитан? Тогда и в домике этом увижу Мервина, а вовсе не Бабу Ягу…»
Что ему сразу понравилось — оказались они здесь с Агасфером летом.
Еще мгновение тому назад находились в доме двенадцать на Заозерной улице в новогодней Власихе, и вдруг… Высокая трава по обе стороны проселочной дороги с двумя колеями, едва выбитыми колесами телеги, автомобилей здесь, видимо не знали, пение птиц в ближнем лесу и примыкавшем к нему поле, теплое ласковое солнце и вот этот бревенчатый домик на опушке, по материалу и манере строительства вроде русского завода, а по архитектуре черт-те что…
— Одно из наших отделений, — сказал Вечный Жид и протянул к страной избушке руку. — Не угодно ли взглянуть?
Первый этаж был довольно высоким да ещё крыльцо резное к нему. А сверху некая мансарда с большим окном во всю промежность от потолка основного до крышечной стрехи.
Да еще и петушок деревянный сверху сидит, на гостей из Бог знает какого измерения посматривает самодовольно.
Дом был новый, приятно тянуло от него сосновым запахом смолы и еще будто бы ладаном, подумалось сочинителю.
— Недавно срубили, — пояснил Агасфер. — Для новой клиентки, прибывшей для отбытия, так сказать, срока.
Он засмеялся.
— Простите за оговорку… Поднабрался, понимаешь, на вашей планете блатных оборотов. Здесь сроков принципиально не бывает.
«Да-да! — мысленно вскинулся Станислав Гагарин, стараясь унять внезапно возникшую дрожь. — Какие тут сроки… Ведь мы же в аду, в преисподней!»
Но б е з м я т е ж н о е вокруг ничем не напоминало ГУЛАГ, и идиллическая картина контрастирующим эффектом наполняла существо писателя неким дополнительно ожидаемым ужасом.
Едва они приблизились к деревянному крыльцу, как дверь распахнулась. На крыльце возникла крепкая бабища в джинсах и ярко-голубой футболке с надписью на объемистой груди красными буквами: Love men! Люблю мужчин!
— Нам с вами туда не опасно? — протелепатировал Станислав Гагарин, мужественно пытаясь придать вопросу шутливую интонацию.
— Внучка Бабы Яги, — представил даму в джинсах Вечный Жид. И мысленно ответил — Она вовсе не по этой части…
Станислав Гагарин вежливо поклонился внучке, услышал ее воинственное «Хо-хо, парни… Заметайтесь!» и бочком — внучка стояла в опасной близости — проскользнул в дом.
Вся его нижняя часть состояла из просторной комнаты, где высился камин-очаг с пылающими в нем дровами и стоматологическое, зубоврачебное кресло, то есть.
В кресле сидела бывшая гагаринская полиграфистка.
Именно она, Лариса Николаевна Панкова, в прежнем мире жительница города Одинцово, моталась в Электросталь, забирала там готовый фотонабор подготовленных писателем книг и по воле Федотовой безжалостно уничтожала их.
«Вандалистка несчастная!» — подумал Станислав Гагарин.
— Но почему я в уме назвал ее б ы в ш е й?
— А потому, — отозвался мысленно Вечный Жид, — что ее нет уже на белом свете. Мы же в будущем, Папа Стив! А ваша изменница Панкова уже в аду… Здесь же один из его филиалов.
Он обошел кресло и остановился против полиграфистки, которая с ужасом вытаращилась на Вечного Жида. Станислава Гагарина горе-терминаторша пока не замечала.
— Хотите спросить ее о чем-нибудь? — сказал Агасфер. — Тогда торопитесь. Язык ее только что регенерировал, и говорить она пока может.
Тем временем, внучка Бабы Яги подошла к камину и пошевелила лежащие на пылающих углях устрашающего вида щипцы.
При звуках голоса Вечного Жида обитательница зубопротезного кресла затряслась на кожаном сиденье, истошно и надрывно замычала, метнулась взглядом к огневому содержимому камина, страшным орудиям, нагревавшимся там, потом увидела зашедшего с другой стороны Станислава Гагарина.
Появление сочинителя напугало ее. Она попыталась вскочить из кресла, но руки и ноги были крепко схвачены ремнями, а крепкая внучка толчком в грудь вернула Ларису Панкову, вернее, грешную душу ее в зримом земном обличье, на сиденье.
— Зачем вы сделали это? — спросил писатель. — Уничтожили труд многих людей… Лишили духовной пищи миллионы читателей… И ведь пользы для вас от варварской акции не было никакой!
Полиграфистка распялила губы, высунула розовый язык, повертела им, будто желая убедиться в том, что он существует.
— Федотова велела, — произнесла грешница наконец. — Я выполняла приказ…