— Побыстрее, товарищи, побыстрее, — поторопил растерявшихся несколько друзей галилеянин, гостеприимным жестом приглашая их в замершую кабину.
Вшестером в кабине было тесновато.
— Потянет ли? — усомнился Станислав Гагарин.
— Едем вниз, — ответил Иисус Христос и нажал кнопку.
Лифт стремительно ухнул, будто полетел в пропасть, не удерживаемый тросами.
— Не извольте беспокоиться, товарищи, — подал голос зажатый в угол Конфуцием и Магометом краповый берет, — Техника у нас на грани фантастики, не подведет.
— Полковник Мандюкевич, — представил подавшего голос о м о н о в ц а Иисус Христос. — Начальник спецтюрьмы… Наш человек!
«Ни хрена себе хрена, — подумал Станислав Гагарин, нимало не беспокоясь, что мысли его прочтут товарищи. — Из огня да в полымя! Надеюсь, партайгеноссе Христос знает, что делает…»
Лифт тем временем, обреченно пролетев несколько уровней, резко встал на неизвестном горизонте.
Первыми, кого узрели обитатели спасительной кабины, были два рослых мордоворота. Они держали автоматы на изготовку, направив стволы на возникших перед ними людей. Физиономии их были искажены сиюминутным намерением стрелять и смягчились не прежде, чем они увидели среди прибывших собственного шефа.
— Вольно, — сказал им шеф. — Эти со мной…
Вторую парочку автоматчиков они увидели за другой дверью, а потом обнаруживали их через каждые двадцать метров, когда обходили новое хозяйство, открытое ими в московской подземной галактике.
— Пожалуйте в мой кабинет, — любезно предложил полковник Мандюкевич, когда сопровождаемая им группа добралась до решетчатой двери, охраняемой неизменной парочкой ц е р б е р о в. — Имеется голландское пиво и р ы б е ц к нему, прямо из Цимлянского завезенный…
— С рыбцом погодим, полковник, — прервал Мандюкевича товарищ Сталин. — На выход спешим, понимаешь, дело есть на поверхности.
— Но позволить короткую экскурсию мы себе можем, — мягким тоном вклинился Иисус Христос. — И нам любопытно, и писателю для истории необходимо…
— А допуск у товарища имеется? — подозрительно глянул на Папу Стива м а н д ю к е в и ч в берете.
— У товарища, как в Греции, — все имеется, — заверил полковника вождь.
…Подземная тюрьма ничем особенным от тех, что на поверхности, не отличалась. Разве что находилась глубоко под землей — по прикидке штурмана никак не менее чем на двести метров — и бежать из нее было куда сложнее.
Камеры, камеры, камеры…
Лишь одной стороной — вместе с дверью — выходили они к миру зарешеченным пространством. Копать вниз — не имело смысла, разве что тому, кто поставил задачу добраться до центра Земли. Вверх — не совладать с двухсотметровой толщей. В стороны — шансов на успех не больше… Даже и выберешься если неким чудом через дверь — куда ты пойдешь бесчисленными коридорами и туннелями московской преисподней?
Были камеры — одиночки с унитазом и умывальником, были двойняшки для житья с напарником, на четверых узников, шестиместные, а также двадцати- и сорокаместные с о р т и р о в к и, как назвал их тюремный Вергилий, полковник Мандюкевич.
Станислав Гагарин так и не узнал никогда, чем заворожил тюремщика Иисус Христос, на какой сотрудничали они основе, только был краповый берет воплощенной любезностью. Забегая вперед, скажем, что всучил им на прощание по тройке р ы б ц а каждому в пакете, всучил-таки, д и р и ж е р окаянный…
Мандюкевич и комнаты для допросов показал, уютные камерки для приватных бесед к у м а с зэками, сияющий блестящими кастрюлями камбуз, поражающий архистерильностью, длинные тележки, в которых развозят пищу по камерам-норам, душевые кабины со стенами из прозрачного пластика, дабы охранники видели: заключенные моются, а не предаются греху с о д о м и и.
Увиденное было страсть как санитарно-гигиеническим и х и л я л о скорее под госпиталь, нежели походило на приют х о з я и н а для его неразумных ребятишек.
Не было лишь одного — самих зэков.
Станислав Гагарин не утерпел и напрямую спросил полковника.
— Ждем-с, — односложно ответил Мандюкевич. — Как видите — хавира им готова.
— Какой предвидите контингент? — осторожно спросил неугомонный писатель.
Пророки во время экскурсии подавленно молчали, а вождь с любопытством вертел головой, разглядывал помещения, но тоже безмолвствовал, держался как бы себе на уме.