И ни слова о митинге в честь Дня Советской Армии и Флота.
В фельетонной манере рассказали о заседании народного трибунала, приговорившего Горбачева к вечному проклятию.
И уже совсем как хохму подали заявление угонщика самолета, который представился шведским властям в Стокгольме: «Я — гражданин Советского Союза».
Останкинская программа «Новости» всегда была чуть объективнее п о п ц о в с к о й. Вёл её достаточно лояльный Сергей Медведев, и началась программа первого канала с показа грандиозного шествия по Тверской улице, во главе которого шли, взяв друг друга под руки, бывшие узники Матросской Тишины.
Вера Васильевна, заглянувшая в гостиную и присевшая рядом с мужем, воскликнула:
— Ведь можно же по-человечески сообщать новости!
Сорокинские злобные сплетни она принципиально не смотрела.
Влезал в я щ и к Черномырдин, в котором писатель разочаровался, ибо уже в январе стало очевидным: премьер руководит чем угодно, только не кабинетом министров, этим коллективным га й д а р о м.
Опять угрожала шахта Варгашорская, которую давно следовало закрыть наглухо, а шахтеров-крикунов, этих заполярных штрейкбрехеров отправить в тундру пасти оленей. Толку было бы побольше, чем от м и т и н г у е в, плохо рубающих поистине золотой по цене для Отечества уголек.
Ни сами информации, ни их тональность ни малейшим образом не намекнули даже о том, что жизнь главы парламента висела сегодня на волоске, о тех силах, которые предприняли поистине н е ч е л о в е ч е с к и е усилия для того, чтобы волосок этот перерезать и ввергнуть Россию в беспредел п р а в о в о г о террора.
Кругом была тишь и гладь, да Божья благодать.
Разочарованный Станислав Гагарин, хотя писатель и полагал заранее, что об операции «Most» и тех, кто сорвал ее, так называемая общественность узнает только из его романа, сочинитель поднялся из кресла, в котором сидел перед я щ и к о м, и прошел в кабинет, чтоб записать в дневнике: 23 февраля миновало, можно заканчивать роман «Вечный Жид».
Только записать ему не удалось ни слова. Едва сочинитель раскрыл толстенную тетрадь и собрался изобразить дату, в сознание проникли слова Агасфера:
— Спуститесь к озеру, Папа Стив. Надо проститься…
Тихая грусть пришла вдруг к нашему герою. Станислав Гагарин нехотя поднялся из-за стола. Не потому, что не хотел увидеть Агасфера, в котором, казалось, обрел истинного друга, хорошо понимая при этом, что смертному дружить с богами невозможно.
Мучительным и тоскливым было осмысление того н е и з б е ж н о г о, оно стояло за призывом Агасфера, который ждал на берегу и, звал на последнюю встречу, чтобы уйти из жизни Станислава Гагарина навсегда.
«Навсегда ли?» — с надеждой подумал сочинитель, неторопливо одеваясь в прихожей.
Когда он вошел в холл и взял с книжной полки электрический фонарик, Вера Васильевна спросила:
— Далеко ли собрался?
— К Татьяне загляну, к Павловой. Надо документы некие подписать, письма для читателей составить. Заодно и прогуляюсь.
Татьяна Павлова, помощница председателя, доверенное, понимаешь, лицо, жила на улице Солнечной, в получасе ходьбы по Власихе.
— К Юсовым не зайдешь? — спросила супруга.
С недавних пор их дочь и зять с внуками тоже обретались на Солнечной.
— Не знаю, — односложно ответил писатель и повернул ключ в двери.
Ни к Тане Павловой, ни к Елене с Николаем Станислав Гагарин, разумеется, идти не собирался.
Он обогнул двенадцатый дом на улице Заозерной и спустился на лед озера.
Ночь была звездной.
Прямо перед ним сиял любимый сочинителем Орион.
Станислав Гагарин всегда искал на небе это созвездие. Он хорошо знал его альфу Бетельгейзе и бэтту Ригел — звезды первой и второй величины, симпатичный поясок Ориона, еще называли поясок Три царя, и если пройти по нему взглядом вниз, то взгляд упирался в альфу Большого Пса, самую яркую звезду Русского Неба — Сириус.
Писатель любовался Орионом на зимовке в Бухте Провидения, в бывшем Кенигсберге, в лесной Мещёре и на Урале, в Заливе Петра Великого и на Лабрадоре, и даже в Рио-де-Жанейро, на тропике Козерога, отстоящего от экватора к югу на двадцать три градуса с половиной, хотя возникает там Орион в перевернутом виде.
В печальном одиночестве стоял Станислав Гагарин на льду озера, беспокойно озираясь, ибо не ведал, с какой стороны подойдут к нему Фарст Кибел и товарищ Сталин.
Но вокруг никого не было.