— Как и Христос, ты знаешь, что случится с Иерусалимом пятьдесят лет спустя. Помнишь его слова: «Это сокрыто ныне от глаз твоих; ибо придут на тебя дни, когда враги обложат тебя окопами, и окружат тебя, и стеснят тебя отовсюду и разорят тебя, и побьют детей твоих в тебе, и не оставят в тебе камня на камне за то, что ты не узнал времени посещения твоего»? И тебе известно, что сотворит с Иерусалимом Тит Флавий… Но разве ты и родичи твои несут ответственность за злодеяния, свершенные римским наследным принцем?
Оставь печали и смело иди туда, где ждет тебя н е к т о.
Голод напомнил о себе уже у Сузских ворот храма, и человек свернул к ближайшему кварталу, присел в короткой тени — солнце стояло еще высоко — отбрасываемой высоким забором, достал лепешку и горсть сушеных фиников, принялся размеренно и осторожно жевать, смачивая скупой слюною сухую немудреную пищу.
Стараясь не думать о предстоящей пока неизвестно с кем и опасной, судя по смутным подозрениям, встрече, человек осознал вдруг, что первые упоминания об Иерусалиме содержались в письменах, заполненных в Пятнадцатом веке до Рождения Христова. Это были письма царя Урсалиму к египетскому фараону Аменофису Третьему.
«Сколько же времени прошло с тех пор? — прикинул человек с ножом под мышкой. — От сегодняшнего дня — полторы тыщи лет. А от того века, из которого я прибыл?»
Последнее соображение обрадовало его, ибо со всей очевидностью доказывало: он вневременной гость в древнем городе, и гость, явившийся по отношению к иисусовскому Иерусалиму из будущего.
«Несчастный город, — подумал, вздохнув, наш странный путник, прекрасно знающий прошлое Иерусалима и ведающий его грядущее, только не могущий вспомнить собственное имя и время, из которого его занесло сюда. — За шестьсот лет до Рождения Христова тебя захватит Навуходоносор, царь вавилонян, в 588 году снова на полтора года осадит Иерусалим и полностью его разрушит. Да так, что вплоть до 537 года, до тех пор, пока евреи не начнут возвращаться из вавилонского плена, город будет лежать в развалинах».
Он старался не думать о страшном будущем этого ладного, уютно обжитого южного города, ибо хорошо знал, как в семидесятом году после Рождения Христова Тит Флавий, сын римского царя Веспасиана ворвется в город после дикого штурма и разметёт Иерусалим до основания.
— Иди за мной, — вполголоса сказал ему бедно, едва ли не в рубище, одетый иудей, с головой, покрытой рыжими космами, и редкой рыжей, даже ярко-рыжей бороденкой, который, прихрамывая, протащился мимо.
Человек встал и неторопливо двинулся следом.
Когда рядом никого не было, он спросил:
— Куда мы идем?
— Я передам тебе слова, сказанные им, расскажу о деле, которое он поручает…
— Кто он? О ком ты говоришь?
— Сейчас узнаешь…
Они двигались в сторону Верхнего Города, пересекли Акру, прошли некоторое расстояние, направляясь к Голгофе, затем по неприметной тропинке повернули назад, и человек вскоре догадался, что они возвращаются к Иродовому дворцу, к городским воротам Гинав, расположенным рядом с башней Гиппика и Фасаила.
«А дворец Ирода все перестраивается, — машинально отметил человек, ведомый рыжим иудеем. — Уже за полсотни лет перевалило с тех пор, как Ирод взялся за ремонтные работы. И преуспел, как говорится, мнози…»
Да, иудейский царь Ирод Великий вернул Иерусалиму прежнее великолепие, украсил город новым театром, гипподромом, храмовым кварталом, богатым предместьем. В северо-западном углу Верхнего Города Ирод воздвиг чудесный дворец, наружные стены его и башни сливались частично с городской стеной и до сих пор еще были кое-где покрыты строительными лесами.
«Перестройку закончат в шестьдесят четвертом году, — механически отметил в сознании путник, — чтобы через несколько лет превратить дело рук человеческих в прах и мерзость запустения».
— Сегодня день ш а б а д, суббота, — как бы отвечая на размышления того, кого рыжий иудей упрямо вел к известной лишь ему цели, пояснил, не поворачиваясь, ведущий. — Евреи-строители прекратили работы вчера перед заходом солнца, в день приготовления — параскеви, чтобы достойно встретить день покоя — субботу. Сейчас там, у стен дворца Великого Ирода, ни души, там и поговорим с тобой, чужеземец.
«Еще одна информация, — с бесшабашной веселостью подумал странный путник, в полном беспамятстве оказавшийся в древнем Иерусалиме. — Меня считают чужеземцем… Это уже что-то. Но веселиться-то с какого фуя? В эти времена иностранцев не жаловали нигде. Чуть что — и в конверт. Лазутчик, дескать… Да еще нож за пазухой держит».