Ну и ловкачи! Впрочем, разве мало их, рыжих в наше Смутное Время?!»
В сознание его пробился знакомый голос:
— Мы на Лифастротоне сейчас… Оба идите сюда.
— Что значит Л и ф а с т р о т о н? — спросил Папа Стив у рыжего члена синклита. — Нам надо срочно пройти туда.
— Так ты согласен убить Пилата?
— Вот так?!
Он мгновенно выхватил из под мышки нож и приставил к горлу рыжего иудея.
Лицо последнего перекосило страхом.
«Как он похож на Виктора Юмина и на Павленко с Литинским одновременно!» — подумал гость древнего Иерусалима, хотя три предателя из Двадцатого Века вовсе не походили друг на друга. — Хлипкие на расправу, беспредельно вонючие козлы!»
Но сейчас он, прежде не будучи кровожадным, не задумываясь, уничтожил бы всех троих.
— Не бойся, — сказал онемевшему от смертельного ужаса иудею, убирая за пазуху нож. — Твое время еще не приспело… Как нам пройти на Лифастротон?
— Это каменный помост перед жилищем Пилата, — объяснил рыжий. — Мы, евреи, зовем его Гаввафа…
«Да-да, я вспомнил, — подумал Папа Стив. — Именно оттуда начнет крестный путь Учитель».
— Пойдешь со мной, — строго сказал он рыжему провокатору, и тот послушно закивал.
Едва они оказались на Гаввафе, к ним подошли двое.
Агасфера чужеземец узнал сразу, а затем и вспомнил собственное имя.
«Далеко же меня занесло! — весело подумал Станислав Гагарин. — Впрочем, мезозойская эра, где я резвился в обличье тираннозавра, находится еще дальше».
Лицо спутника Агасфера показалось ему знакомым, впрочем, он и догадался, кто перед ним, но ждал, когда Вечный Жид представит товарища.
— Я обещал вас познакомить, — сказал Фарст Кибел. — Пользуясь случаем. Ваш гость из Двадцатого Века, писатель Станислав Гагарин. А это мой друг — Иисус Христос.
— Здравствуйте, — приветливо улыбаясь, негромко произнес приветствие Христос и протянул русскому сочинителю руку.
Держался он так естественно и просто, что Станиславу Гагарину показалось, будто они знакомы тысячу, нет, без малого две тысячи лет.
— Рад с вами познакомиться, — проговорил он, несколько озлясь на себя: не сумел приискать иных слов, кроме таких затертых и банальных.
— Я вижу, что с Иудой вы уже встретились и беседовали, — проговорил Христос, проницательно посмотрев на рыжего иудея, стоявшего чуть поодаль, с потупленным долу половинным взглядом.
— Так это и есть партайгеноссе Иуда! — воскликнул Станислав Гагарин, и рука его инстинктивно дернулась к левой подмышке. — Ах да! Иуда был рыжим…
«Жаль, что не зарезал тебя в тростниковой корзине, — подумал сочинитель. — Может быть, все рыжие — предатели? Ахнуть тебя, суку переметную, ножом, и некому будет бежать к Анне и Каиафе за тридцатью серебрениками. И честного служаку Пилата не подставишь, не придется старому пердуну лишний раз мыть руки и оставаться оболганным на века. Сейчас я тебя и кончу, Иуда из Кариота!»
Он нащупал рукоятку ножа, крепко сжал ее пальцами и уже потянул было жадное и хищное лезвие из ножен, как вдруг услышал внутренний голос Агасфера:
— Охолоньте, письме́нник! Мы здесь вопреки закону причинных связей. Нельзя убивать Иуду прежде, нежели предаст он Иисуса Христа. Оставьте нож в покое… Мы уходим! Попрощайтесь с Учителем… А и у д а м воздастся по делам их.
VI
Вернувшись из древнего Иерусалима, Станислав Гагарин с надеждой и уверенностью в полезном для Отечества исходе ждал Седьмого Съезда народных депутатов.
Конечно, сочинитель, как и многие его земляки, давно утратил веру в народных избранников, р а з м я т ы х той злобной пародией на демократию, каковая воцарилась на огромных территориях-кусках безжалостно и цинично Разорванной Державы.
И в глубине души верил Станислав Гагарин лишь тому еще неизвестному миру человеку, который скажет однажды х в а т и т бобонисам, зухраям, козырьманам, четвертушкам и прочим похмельцыным.
— Наполеон! — восклицал Станислав Гагарин. — Когда же явится русский Наполеон и разгонит ф а н т а с е г о р и ю?!
Наполеон не появлялся.
Едва намечался-обозначался н е к т о, похожий на кандидата в общенациональные герои, вырисовывался лидерский протеже из рядов оппозиции, как на него набрасывались теле-егоры и отпопцовывали так, что становилось до слез обидно за ошельмованного вконец парня.