А потом Лютера, что называется, понесло. На публичных прениях в Дрездене отец Мартин, который ранее осторожно отзывался о папстве, в споре с Николаем Экком заявил: «Учреждение папства не есть учреждение божественное, это дело истории». Когда Лютеру указали на Гуса, отец Мартин заявил: «Гус во многом был прав». И добавил: «Гуса сожгли, но правда его уцелела».
Рубикон был перейден, отступать стало невозможно.
А в двадцатом году отец Мартин опубликовал два сочинения, в которых потребовал, чтобы светскую власть отняли у папы, а церковь вообще подчинили государству.
— Никаких присяг римскому папе со стороны епископов!
— Германии — независимый престол!
И пошло-поехало… Непримиримые войны заполыхали повсюду. Их разжигали и сверху, и снизу. То поднимались против князей и дворянства благородные рыцари, то вздымался вдруг неумолимый гигантский вал крестьянского бунта, бессмысленный и беспощадный.
Один фанатик Фома Мюнцер чего стоил…
Неописуемы пером свершенные крестьянами, доведенными до отчаяния, зверства и глобальные погромы. Но бледнеют они на фоне того, что сотворили с восставшими те, кто призван был обуздать дикий разгул демократических страстей.
И тут Мартин Лютер, справедливо обвиненный в том, что был идеологом бунта, испугался… Слишком велика была ответственность, не справился с нею обладатель пусть и сильного характера, железной воли, но — человек, всего лишь человек… Он срочно пишет памфлет, который ему не забудут потомки, грубое, резкое, непримиримое сочинение «Против грабительских и разбойничьих банд крестьян».
— Бейте их, как собак! — призывал феодалов бунтарь-реформатор. — Морите их голодом! Изнуряйте работой…
«Да, — подумал священник, отворяя дверь кельи, в которой он спал, и ступая на лестницу, ведущую во двор, — я великий грешник… Одного у меня нет — страха признать ту кровь, которую вызвал действиями своими. Но ведь я не хотел этого! Я учил лишь одному: между Богом и людьми нет и не может быть иного посредника, кроме Иисуса Христа…»
Дорожкой, уже расчищенной от снега, отец Мартин подобрался к воротам монастыря, поздоровался с двумя молодыми послушниками из стражи, которые охраняли наружный вход, благословил их.
Начальник караула, дюжий и опытный боец, брат Теодор, сказал почтительно кланяясь реформатору, он глубоко, с некоей даже долей экзальтации, уважал отца Мартина:
— Я пошлю с вами Генриха, святой отец. Генрих — к р у т о й парнишка, зело искушен в ратных приемах. Нынче прогулки за стенами монастыря небезопасны.
— Спасибо, брат Теодор, — благодарно улыбнулся Лютер. — Меня хранит Бог. Все, брат Теодор, в его воле.
С тем и сошел на заваленную снегом дорогу, крепкий еще мужчина: несмотря на шестьдесят третий год от роду Мартин Лютер не чувствовал себя стариком.
До конца года оставался серый декабрьский день, ранние сумерки, молитвы да литературная работа, которой реформатор занимался непрестанно.
С трудом вытаскивая ноги из снега, его изрядно навалило ночью, отец Мартин добрался до участка дороги, свободного от белого покрова — место здесь продувалось ветром, и снег на дороге не задержался.
Продолжая мурлыкать знаменитую Gottenlied — Божественное Песнопение, которую написал на народную музыку еще в тридцатом году, Мартин Лютер остановился и зачем-то постучал правой ногою о твердый наст.
«Поверхность достаточно прочная, — подумал он, — выдержит…»
— Что выдержит? — тут же спросил себя вслух реформатор. — О чем это я?
Ответить на собственный вопрос отец Мартин не успел. Со стороны пришел странный, никогда им не слышанный гул. Реформатор покрутил головой, разыскивая источник звука, и увидел на востоке темную точку в воздухе.
Точка приближалась и росла, неясный поначалу гул превращался в рев мощных вертолетных двигателей.
Тяжелый «Ми-8» завис над свободным от снега участком дороги, поерзал-поерзал, примериваясь, и мягко, осторожно плюхнулся на землю.
Едва замерли лопасти, как дверца в брюхе распахнулась, оттуда спустился человек в пятнистой одежде и побежал к застывшему от изумления монаху.
Последний поднял руку, защищаясь от наваждения.
— Изыди, сатана! — закричал он, закрещивая желто-зеленое существо. — Сгинь, проклятый Богом дьявол!