– Вы, смотрю, исполнительный, – сказал он вслух.
– А как же?! – В глазах у Малыгина плеснулось удивление. – Служба. Какие колера вам поставить?
– Ни с каких объектов людей снимать не надо.
– П-понятно... – растерянно уронил Малыгин. – Только непонятно насчет сроков.
– К концу следующей недели приведете дом в порядок – и хорошо. А цвет полов и стен мне безразличен. – И пошел со двора.
– П-понятно... – Кружилин чувствовал, как Малыгин недоуменно смотрит в спину, соображая, кому же подчиняться – ему или Алейникову.
Подчинился заведующий райкомхозом все-таки Алейникову.
...Все это Поликарп Матвеевич вспомнил, пока шел по затравевшей дорожке от калитки к крыльцу. Все быстро промелькнуло в памяти, и осталась, зацепившись за что-то, одна-единственная мысль: «Забор... Надо все же снести этот чертов забор! Сейчас же позвоню Малыгину – пусть завтра начинает ломать...»
– Скорее, скорее... – Это выскочила на крыльцо жена.
– Что такое, Тося?
– Из обкома звонят. Иван Михайлович...
Кружилин вбежал в комнату, подошел к телефону.
– Иван Михайлович?.. Здравствуй. Наконец-то... Я к вам весь день сегодня звонил. Кто из вас на актив к нам приедет?
– Боюсь, что никто... – Голос Ивана Михайловича был далек и глух.
– Что такое? Случилось что-нибудь? Иван Михайлович, ты слышишь?
– Я слышу, кричать не надо. Члены бюро у тебя на месте?
– Сегодня отдыхают. Завтра по колхозам с утра разъезжаемся – кое-где у нас с сенокосом заминки. Да что случилось?
– В четыре часа дня ожидается важное правительственное сообщение... Слушайте.
– Что? Умер кто-нибудь? Или... или... – И вдруг Кружилин почувствовал, как затяжелела в руке телефонная трубка, скользнула в запотевшей ладони. Чтобы не выронить ее, он так сжал кулак, что пальцы на сгибах побелели. Теряя голос, прохрипел: – Неужели, Иван Михайлович...
– Ничего не могу сейчас сказать. Слушайте радио. Если надо будет, звоните. Весь обком сейчас уже на месте... Советую тебе к четырем собрать всех членов бюро. Вместе послушайте. Ну а там – по обстановке. До свидания...
В трубке щелкнуло, но Кружилин не вешал ее, не отнимал даже от уха, так и стоял, окаменев, глядел через окно на верхушки деревьев, видневшиеся поверх забора, на звезду обелиска, плавающую поверх деревьев. Неожиданно в трубке кто-то всхлипнул:
– Поликарп Матвеич... Это война, война...
– Что? Кто это? – вздрогнул Кружилин.
– Это я, Катя, телефонистка...
– Ты откуда знаешь?
– Мне звонила подруга... телефонистка из Москвы. Они там, на телефонной станции, с утра знают. Война это... Как же это? – И опять донеслись рыдания.
– Ну, спокойно. Ты слышишь, спокойно, я говорю! – повысил голос Кружилин. – И чтобы у меня молчок! Поняла?
– Я поняла, я поняла, Поликарп Матвеевич, – жалобно сказала телефонистка.
– Ну и молодчина. А теперь, Катя, совсем успокойся. И обзвони всех членов бюро райкома. Всех разыщи и скажи, что я вызываю их к четырем часам в райком на срочное совещание.
– Ладно, – сказала телефонистка почти уже окрепшим голосом.
Подошла тихонько, медленно жена, полное, уже чуточку дряблое лицо было встревожено.
– Что? Что такое? – шепотом спросила она.
– Не знаю, Тося... – продолжая глядеть в окно, сказал Кружилин. – Кажется... война.
Глаза у Анастасии Леонтьевны стали раскрываться все шире и шире. Она тихо охнула, качнулась, метнув руку к сердцу, привалилась к мужу.
– А Васенька-то?! Как же теперь наш Васенька?!
– Ну-ну! – поглаживая теплое плечо жены, проговорил Кружилин, чувствуя, как холодком пощипывает сердце. Пощипало и отпустило...
Точно так же сердце начало пощипывать полтора часа спустя, когда из черного круглого репродуктора, установленного в его кабинете в углу на тумбочке, раздался глуховатый, будто чуть надломленный голос Молотова:
«Граждане и гражданки Советского Союза! Советское правительство и его глава, товарищ Сталин, поручили мне сделать следующее заявление...»
Но едва Молотов сказал несколько слов, холодок из сердца вдруг исчез, тело стало легким, невесомым, а в голове светло и ясно, будто он ночью испытывал какие-то кошмары, а проснувшись, понял, что это был всего-навсего сон...
А Молотов между тем говорил:
«...Сегодня, в четыре часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города – Житомир, Киев, Севастополь, Каунас...»