– Отвались, – брезгливо повел плечом Макар.
На руке у рыжей Семен заметил такие же часы, как у Макара. «Ворованные», – подумал он.
– А я, Сема, помню – сперва такой вот ты был, потом такой, такой... – Макар показал, какой был Семен. – А сейчас смотри ты, вырос.
– Верка, пошли, – сказал Семен.
Макар снова тронул гитарные струны:
Но вдруг резко оборвал песню.
– Заходи как-нибудь, Сема. Об жизни поговорим.
– Об какой? – усмехнулся Семен. – Об тюремной? Что-то она меня не интересует.
– О-о! – протянул Кафтанов, черные глаза его сузились. – Мать видела твоя, что я приехал?
– А мне почем знать?
– Ну, ну... Привет ей передай, – с улыбкой промолвил Макар и отвернулся.
К селу Вера и Семен подходили молча. От реки доносилась бесконечная тюремная песня Макара:
– Тьфу! – сплюнул в дорожную пыль Семен.
– Конечно, – сказала Вера задумчиво. – А часы у него хорошие. И этой рыжей – заметил? – подарил.
– Позавидовала! – зло сказал Семен и зашагал быстрее.
Солнце уже село, переулки, по которым шли Семен с Верой, были безлюдны. Но это не удивило ни Семена, ни Веру. Вечерами, особенно по воскресеньям, оживленной бывает только главная улица Шантары.
Но когда они вышли на «шоссейку», и там никого не было. Под тополями тихо, пусто, сумрачно. Сперва Семен, раздраженный встречей с Макаром, не обратил внимания на это обстоятельство. Потом остановился.
– Что за черт, – пробормотал он. – Тебе ничего не кажется?
– А что? – Вера тоже очнулась от задумчивости.
– Будто вымерло все.
– Действительно. – Девушка пошевелила тонкими бровями. – Хотя вроде где-то голоса.
Они быстро зашагали вдоль улицы. Возле двухэтажного, из красного кирпича, здания военкомата толпились люди. Какой-то старичонка сидел на нижних ступеньках высокого деревянного крыльца с перилами, сосал трубку и говорил:
– Оно конешно, сейчас медикаменты всякие. А што ёд ваш этот, так это – тьфу, понадежней средства есть. Земля вот с порохом – куды вашему ёду.
– Болтаешь ты, папаша, – сказал какой-то парень.
– Что болтаешь, что болтаешь? – вскочил старик, задрал рубашонку, оголив синий бок. – Вот, гля. Дыра была – кулак влезет. Это, значит, году в пятнадцатом было. И шли мы в штыковую, помню. Не успел я пробежать саженей восемь – кы-ык хватанет меня за этот бок. Снарядным осколком, соображаю, полоснуло. Глянул – бок аж дымится. Упал, конешно. Тут сестра милосердия меня на загорбок и потащила с бою... И уж как этим ёдом вашим ни мазали! А рана все гноится. Ну, думаю, насквозь меня прогноят доктора, самому надо лечить. Раздобыл пороху, колупнул в больничном саду горсть земли. Развел это водицей...
– Кипяченой? – полюбопытствовал тот же парень.
– Балбес! – рассердился старик. – Надсмешник, право слово. А бок – вот он, гляди, гляди, – старик опять вскочил, задрал рубаху. – Замазал, бинтом потуже затянул, и дён через семь только синий рубец остался. А то кипяченой... – И старик сел на прежнее место, сердито нахохлился.
– Щипало хоть? – сдерживая смех, спросил пожилой мужчина.
Но старик, видно, не заметил иронии, ответил серьезно:
– Не без того, конешно... – И повернулся к парню: – А ты, балабол, надсмешки-то строй, а не забывай рецепту: горсть земли, полгорсти пороху на полкружки воды. На войну-то тебя, может, завтра же заберут...
– Слушайте... Об чем это вы? Какая война? – спросил Семен.
– Как какая? Ты откуда, друг, свалился?
Вскрикнула вдруг Вера, вцепилась Семену в плечо острыми пальцами, порывисто задышала.
– Да постой ты, – недовольно сказал Семен, попытался даже сбросить ее руки. – Объясните...
Но из сумрака выскочил Колька Инютин, потащил Семена от крыльца, сбивчиво и возбужденно говоря:
– С немцами война-то, Сем... Пока мы рыбалили, немцы войну открыли. Я уж дома был. Матка плачет, отец из угла в угол ходит молчком. Твой батя – я видел через плетень – тоже хмурый, сердитый... Это что же, а!
– Сема, Сема! – Вера опять повисла на плече. – Тебя возьмут же теперь...
– Так... – сказал Семен. – Погоди, Верка. Не реви раньше времени.
– Действительно... Дура она у нас, – шмыгнул Колька носом.
– Ладно, пошли домой...
Когда Семен зашел в дом, отец, как утром, сидел у открытого настежь окна, курил, пуская дым на улицу, в темноту. Мать, молчаливая и тихая, стараясь не греметь посудой, собирала ужинать. Димка и Андрейка забились в угол, испуганно сверкали оттуда глазенками. Ведерко с уловом, забытое, ненужное сейчас, стояло на скамейке возле двери.