Войдя в здание, мы подождали, пока откроет решетку очередной дежурный, и прошли в левую дверь. За ней горделиво уходила вверх серенькая лестница, ступени проводили скрипом песка на второй этаж.
— Стой! — мы остановились перед коричневой дверью с золотистой табличкой «Бологов Сергей Васильевич. Директор следственного изолятора». — Лицом к стене!
Я послушно повернулся и приготовился ждать. Михеев в беседу не вступал, мне тоже не особенно хотелось с ним разговаривать. Около десяти минут я обозревал поверхность стены, изучил трещинки и выемки, когда появился начальник. Он шел, о чем-то задумавшись, а увидев нас, даже оторопел на миг:
— Вы чего здесь? Ах да, совсем этот следак мне голову забил. Михеев, не нужно его ко мне. Пусти по процедуре и в 47-ю. Ох, и устал я с вами. Все, до завтра.
Директор щелкнул ключом в скважине и скрылся за дверью с табличкой.
— Вперед! — красноречивый и обаятельный Михеев провел на выход.
Дальше мы спустились на первый этаж, и началось «пускание по процедуре».
Однотонные коридоры ловили каждый шаг, за железными дверями слышались шорохи и обрывки слов. Решетчатые преграждения со скучающими надзирателями за ними. Мы подходили, нам открывали. Все молча, лишь подавались команды при приближении к дверям.
«Стой, лицом к стене, вперед!» — похоже, что на этом лексикон Михеева заканчивался.
Наконец мы достигли серой двери и, после нескольких минут ожидания, с подошедшим охранником вошли внутрь. В центре уныло доживал свой век длинный широкий стол, по бокам возвышались деревянные стеллажи с подписанными коробками и обмотанными бечевкой вещами.
— Куда?
— В 47-ю.
— Да ладно?
— Приказ!
— Насколько?
— Пока не выпустят.
Охранник, чем-то похожий на Михеева, обыскал меня с головы до ног, записал мои данные, заставил раздеться, оглядел со всех сторон, даже посмотрел туда, куда лишь врач на медкомиссии заглядывал. Затем кинул на стол сверток, подвязанный белой тесьмой.
— Надевай, свои вещи получишь на выходе.
— А он будет?
— Если будешь много спрашивать, то вряд ли, — буркнул охранник и швырнул пластмассовые тапки.
Ежась от холода, я натянул черную одежду, причем куртка оказалась длинна, а штаны же наоборот коротки. Растянутые тапки соответствовали куртке и сидели на ногах как лыжи. Михеев и другой охранник безучастно смотрели на мое переодевание.
— А других размеров нет? — поинтересовался я, не надеясь на согласный ответ.
— Есть, но тебе мало будет, — буркнул охранник, разглядывая отцовский медальон.
— От отца осталось, не забирайте, пожалуйста, — я искренне встревожился, пропадет ещё, и потом ищи-свищи.
— Не положено!
— Да это же обычный медальон, он у меня вместо крестика.
— Сказано же — не положено. У нас тут вера одна, и символов, кроме наколок, не должно быть никаких. Если захочешь, то эту игрушку потом на груди наколют, — неторопливо объяснял охранник, сжимая медальон в руке.
— Отдай ты ему, все равно отберут, да ещё и по шее настучат, если сам не пожертвует, — вмешался Михеев, что-то человеческое в нем осталось.
Охранник отшвырнул предмет спора и начал собирать вещи в коробку, забыв о моем существовании.
Снова короткая команда и мы двинулись дальше. Ещё одна комната, в которой охранник с заспанным лицом выдал свернутые в рулон постельные принадлежности. Мы опять отправились в короткое путешествие и остановились около железной двери с небольшим окошком, за которой находились заключенные. Противно засосало под ложечкой.
Завибрировала тяжелая дверь. Снова хлестнула короткая команда, резкая как удар бичом. И я ступил за порог, в неизвестность.
Неизвестность ударила теплым запахом человеческого пота, ношенных носков и застарелым дымом сигарет. Вонзился взгляд пяти пар глаз, словно лазерные прицелы сошлись на моей фигуре. За столом оборвался разговор мужчин. Обыкновенных людей — такие ходят по улицам, копаются в машинах, жарят на природе шашлыки. Вовсе не те выразительные типы телевизионных криминальных боевиков. На столешнице поблескивают побитыми боками алюминиевые кружки, поодаль валяются конфетные обертки.
Тусклая лампочка освещала восемь кроватей у стен. Они поставлены в два яруса, как в поездном «плацкарте», и на каждой лежал свой «пассажир». Камера больше напоминала кладовку, чем место для содержания людей.
— Принимайте соседа! — за спиной хлопнула дверь, заскрежетал ключ в скважине.