Хриплое рычание существа леденит и сковывает тело. Волосы шевелятся на макушке от вида зверюги. Волк покачивается на задних лапах, передние опущены к шерстистым бокам.
— Свят-свят-свят! — рука сама творит крестное знамение.
Волк щерится зубастой пастью, глядя на меня.
Похож на того самого перевертня, которого я переехал машиной…
— Вот каким нелюдям обещана награда, — гудит мужик с факелом. — Оборотни, изгои рода человеческого. Могут быть как людьми, так и зверьми.
Волчара смотрит сквозь медные прутья с такой ненавистью, что будь я менее тверд — прожег бы две дымящиеся дыры, как от пушечных ядер.
— Откройте дверцу, сразимся честно! — рычит оборотень, растягивая слова.
— Ага, поищи дураков, не для того за тобой охотились, чтобы потом отпускать, — усмехается мужик с факелом.
Взревевший оборотень кидается на решетку и тут же отлетает к стене. Жалобно заскулил, вылизывая дымящиеся лапы.
— Меди боятся? — спрашиваю я у мужиков.
Мы осторожно поднимаемся наверх.
— Только заговоренную, остальную просто не любят, — отвечает мужик, вынимая из кармана красное яблоко с выбитыми рунами.
— А это чавой-то такое? — спрашиваю, когда вижу, что мужик подносит белеющий черенок к факелу.
— Оружие супротив них, медная бомба. Фитиль тлеет три секунды, как подожжешь — сразу же бросаешь! — мужик поджигает «черенок» и швыряет в подвал.
Захлопывается тяжелая крышка. Внизу гулко ухает, земля ощутимо качается под ногами, с полки соскакивает пузатый горшок и разбивается на осколки.
— На штейште, — вспоминаю я слова полусонного хозяина.
— А теперя спустись и посмотри: на какое счастье, — хмыкает старик с полатей.
В лицо ударяет удушливый дым, когда открывается подпол. Откашливаемся и спускаемся вниз.
В земляных стенах застревают осколки бомбы, некоторые вырывают приличные ямы. Толстые прутья посечены, в клетке лежит голый окровавленный человек. Разбитые губы силятся что-то, но грудь, пронзенная во многих местах, последний раз опадает, и оборотень затихает.
— Все запомнил? Понял, почему награда такая и кому? — спрашивает старик, когда я выбираюсь наружу, и поясняет. — Если убьют оборотни одного из фельдмаршалов, то на растерзание им дается целая деревня. И супротив никто не пискнет.
Даже тогда шла охота на людей. И в ту пору были свои ведари…
Братья остаются внизу, я пытаюсь привести в порядок мысли.
— Да, деда, запомнил. Где ж мне теперь заговоренных бомб набраться-то? — никак не удаётся пригладить торчавшие волосы.
В желудке круговерть — срочно нужен свежий воздух.
— В ларь залезь, да возьми две, больше не нужно. Нам ещё самим отбиваться, — старик поднимает сухощавую руку, указывает на кованый сундук под окном.
Под кафтанами, полосатыми штанами и рубахами, вольготно расположились десять «яблочек». Тяжеленькие, оттягивают руку, а их ещё кидать нужно.
— Деда, а как я узнаю, кто оборотень? Их же от людей не отличить, пока не перевернулись, — карманы отвисают из-за бомб.
— Почуешь, в тебе есть часть ведающей крови. Сейчас же ступай, молодец и не отходи от барина ни на шаг, — старик укладывается на печи.
Я не дожидаюсь выхода из подвала братьев, а быстрым шагом спешу обратно к Давыдову.
— Что, Митька, так быстро возвернулся? Али не по нутру хозяевам пришлись твои басни? — Денис Васильевич затягивает подпруги.
В полном облачении, попыхивая трубкой, Давыдов радуется погожему летнему утру, даже не догадывается, что за его голову обещаны людские жизни.
— Не всем же вирши слагать, да элигиями по бумаге рассыпаться. Рассказал всё как есть скороговоркой, в ответ попросили земле русской кланяться, да и был таков. А ты, Денис Васильич, куда собрался? — возвращается тревожное чувство, как в хате старика.
— Да хочу вчерашнее вино из головы повыветрить, к дозорным проехаться! Проверить, как там французы! — легко влетает в седло Давыдов.
— Денис Васильич, я с тобой! Мало ли собеседник по пути понадобится! — я кидаюсь опрометью за своей лошадкой.
— Мой ли это Митька? Прежний, пока все горшки не облазит, и почесаться поленится! — Давыдов задорно щерится.
— Да как тебя одного-то оставишь? Накинутся музы оравой большой, да и утомят излишне. Вдруг завтра в бой, а ты уставший? Вот и поеду рядом, — улыбаюсь в ответ.
Мы выезжаем из села и, легко пикируясь, скачем по тенистой лесной дорожке. Тревога нарастает, стараясь её не выказывать, шучу и дурачусь. Глазами же обшаривал каждое дерево, кусты, где мог притаиться злобный враг.