Чу!
Что же так настораживает в раскидистом дубе? Непонятное и необъяснимое. Какая-то лишняя деталь на фоне зеленой листвы, пронизанной солнечными лучами.
Я тоже подобрался, хотя и не мог выявить причину беспокойства денщика.
— Денис Васильич, а дай-ка трубочку на секунду! — я понукаю шпорами лошадь, загораживаю от дуба Давыдова.
— Митька, ты ж не куришь! Никак начать вздумал, подлец? Ещё табак у меня таскать будешь! — гусар вытаскивает-таки изо рта трубку и передаёт с дурашливым поклоном.
Я незаметно достаю медный плод, руны скребут по пальцам.
— Не, Денис Васильич, понюхать хотел. Правду ли говорят, что табачок у тебя душистый! — я понимаю, что смущает в дубе.
Среди листвы, скрывающей под зеленым пологом шершавый ствол, выделяется ветка, необычная своей угольной чернотой. Более похожая на дуло винтовки, ветка остается неподвижной под налетающим ветром.
— Взаправду ароматный, не врут люди. Сейчас, Денис Васильич, не удивляйся, так надо! — фитиль тлеет алой точкой, и я со всей силы бросаю бомбу в сторону дуба.
Странная ветка выплёвывает пламя, и среди ясного неба грохочет громовой раскат. Сильный удар в бок выкидывает из седла, но я успеваю увидеть, как в куче листьев разрывается брошенный снаряд.
Земля кидается навстречу, жестко бьет по телу, вышибает дыхание…
Я вскрикнул от неожиданности, но меня, как всегда, никто не услышал.
Пытаюсь вдохнуть, но не могу, тяжелый камень давит на грудь, мешает, не дает воздуху проникнуть внутрь…
С дуба падает человек, секундой позже соскальзывает винтовка…
Падение врага вижу, когда Давыдов спрыгивает с коня и приподнимает мою голову.
Удалось-таки!
В глазах темнеет. Склонившийся Денис Васильевич, высокие деревья, ржущие лошади — всё теряет очертания.
— Митька, родной, ты как? Ты ж меня от смерти спас! Потерпи, сейчас закрою рану! — стоящий на коленях Давыдов прижимает платок к моему боку.
— Денисс Вассильич, так и не сссделал щщщей! — слова выходят с трудом, будто тащу гранитные валуны.
— Митька, родной! Да я тебе сам каждый день варить буду, только живи! — Давыдов слегка приподнимает меня, придерживая за плечи.
Смутно проступают усы, щеки… Остальное проваливается в темноту… По телу волнами расходится лютый холод… Серые сумерки клубами застилают глаза…
— Не отдавай на поррругание з-з-землю русскую! — я из последних сил хватаюсь за доломан.
— Не отдам, Дмитрий! Уж если они до такой подлости опустились, что из-за кустов стреляют, то и я в партизаны уйду. Отомщу за тебя, за Россию! Клянусь! — слова Давыдова проступают через вату, заложившую уши.
— Денис Васильевич! Французы перешли в наступление! Получен приказ отступать! — доносится ещё один голос.
— Митька! Вставай! Родной! Не смей умирать! Вставай! — трясет за плечи Давыдов.
Полная темнота… Холод…
— Вставай, Саша. Пора подниматься! Вставай, говорю! — громкий голос набирал пронзительности. — Вставай! Кому сказано?
— Теть Маш, ну ещё полчасика, я же в школу сегодня не пойду! — я натянул на уши одеяло.
— Вставай, говорю! Пора начинать тренировки, или ты собираешься от оборотней грязными трусами отмахиваться? — не унималась тетя.
— Ну, ещё пять минуточек, так давно не спал на нормальной кровати, на чистом белье, на мягких подушках, — я попытался надавить на жалость, но, как и раньше, безрезультатно.
— Хорошо, я отстану от тебя и впредь не буду трогать, если сможешь щелкнуть меня по лбу, — пошла на компромисс коварная женщина.
— Теть, да после щелбана придется скорую вызывать, — я выглянул из-под одеяла.
Тетя стояла посреди кухни — худенькие ноги в войлочных тапочках, ситцевый халатик поверх ночнушки и пластмассовые бигуди на седых волосах. Тонкие руки вызывающе поманили пальцами. Вид щупленькой тети, стоящей в странной боевой стойке, заставил меня расхохотаться.
Зрелище прогнало прочь остатки сна. Надо вставать.
— Ты прям Ван Дамм в засушенном виде! — пришлось вылезать из теплого плена кровати и шлепать к рукомойнику.
Тетя не сдвинулась с места, лишь слегка наклонила голову, когда я попытался обойти с левой стороны.
Стальные пассатижи провели молниеносный захват чуть выше кадыка, и произошла подсечка под колени. Две миллисекунды спустя я приложился спиной о твердый пол так, что посуда звякнула в комоде — от приземления выбило дыхание. Пару минут я пытался отдышаться, пока тетя спокойно взирала сверху: