Глава 1
Мара
Сербское царство, деревня Сребрна Лужина. 1449 г.
Лесной воздух, обычно такой свежий и пахнущий хвоей, сегодня кажется густым, как кисель. Он обволакивает, давит на грудь.
Я бегу за Ясной, мой смех звенит чуть тише ее заливистого хохота.
Она старше, быстрее, ее темно-каштановая коса мелькает между вековыми дубами, как ускользающая добыча.
— Медлительная ты, сестренка! — кричит через плечо, и в ее голосе мед и солнце, которых так не хватает в этой глухой чаще. — Совсем заросла мхом! Догони меня!
— Это ты меня завела в самую глушь! — отзываюсь я, запыхавшись, хватаясь за шершавый влажный ствол сосны. Кора под пальцами кажется живой, дышащей. — Мать ведь запрещала за Черный ручей ходить! Говорила, тут…
— А ты ей не расскажешь, — перебивает она, останавливаясь и оборачиваясь. Ее глаза цвета спелой ежевики сверкают озорством и бесстрашием, которых мне так не хватает. — Мы же ведь ищем твою куклу, помнишь? Бедная Лептирица, наверное, плачет одна в темноте, ее лесные духи уже в свои игры играть утащили.
Врунья. Тряпичная Лептирица мирно спит у меня под подушкой.
Но сердце заколотилось чаще не от страха перед материнским гневом, а от этой внезапно наступившей тишины. От странного приглушенного света, что пробивается сквозь спутанный полог листьев.
Воздух становится тяжелым, пахнущим не просто прелыми листьями и смолой, а чем-то чужим, древним и металлическим, словно кто-то точит сталь на ветру.
— Ясна, правда, давай назад, — тихо, почти шепотом говорю я, и собственный голос кажется мне инородным, слишком громким, нарушающим зловещий покой.
Но сестра уже не слушает. Она замерла, втянув голову в плечи, как это делают волчата, чуя затаившегося в зарослях медведя.
Вся ее поза, секунду назад такая легкая и беззаботная, стала собранной, напряженной. Волчица.
— Тише, — ее шепот едва различим, но он режет тишину, как нож. — Слышишь?
Все звуки исчезают. Все вокруг кажется искривленным, натянутым, как струна перед разрывом.
Смолкают даже птицы, не слышно стрекотницы-кобылки. Солнечные зайчики на земле будто выцвели, потускнели. И тогда я слышу его.
Тихий скрежещущий сухой шепоток, будто десятки сухих сучьев трутся друг о друга. Он идет со всех сторон, из-за каждого дерева, из самой земли.
Из тени старой полузасохшей ольхи, ствол которой скручен в мучительную гримасу, выползает ОНО.
Существо, слепленное из коры, гнили и теней. Ростом с меня, кривое, сучковатое, движущееся рывками, словно разучившееся ходить.
Два уголька тлеют в глубине глазниц-дупел, а длинные, слишком длинные пальцы-прутья с зазубренными концами царапают землю, оставляя тонкие борозды.
За ним второе. Третье. Из тумана у ручья поднимаются новые тени.
Мачоре. Лесная нежить, о которой нам шепотом рассказывали страшные сказки у печки.
Ледяной комок страха застревает в горле, сковывает ноги. Я не могу пошевелиться, не могу издать ни звука. Мир сузился до этих тлеющих точек-глаз, ползущих на нас.
— Беги, Мара! — кричит Ясна, но ее голос срывается, становится чужим и высоким.
Она резко оттягивает меня за спину, пятясь. Я вижу, как мелко-мелко дрожат ее тонкие, по-детски худые плечи. Но она не бежит. Сестра встала между мной и ними.
Первый мачоре делает скачок, неестественно резкий и стремительный для своей неуклюжей формы. Его когтистая лапа-сучок взметается, чтобы ударить, рассечь.
И тогда Ясна кричит.
Это не страх. Звук, от которого сжимаются легкие и стынет кровь в жилах. Который впивается в виски ледяными иглами.
От ее пронзительного надрывного крика земля под ногами мачоре мгновенно белеет, покрывается колким густым инеем, который с треском расползается, как паутина.
Корни деревьев вокруг нас вздуваются, чернеют, наливаются силой и с громким хрустом вырываются из-под земли, как щупальца спрута.
Они извиваются, цепкие и сильные, обвиваются вокруг тонких сухих ног тварей, сжимают их с такой силой, что слышен противный хруст ломающейся древесины.
Ясна стоит в центре этого рождающегося хаоса, и от нее исходит свет.
Не теплый солнечный, а мутный, болезненный, мертвенный лунный свет. Он бьет из ее широко раскрытых глаз, изо рта, искаженного криком, из кончиков пальцев, вытянутых перед собой.
Она вся — один сплошной, исходящий болью крик.
Слепящие сгустки этого света бьют по мачоре, и те, кого не удержали корни, вспыхивают, как сухая лучина, с тихим противным шипением, рассыпаясь на лету угольками и пеплом, пахнущим гарью и одиночеством.
— Ясна… — хриплю я, зажмуриваясь от этого ужасного сияния.
Она не слышит. Ее тело вдруг выгибается в неестественной мучительной судороге.