— Сила живет в тебе теперь, — продолжает мать, глядя на Ясну. — Она пьет твою кровь, греется в твоем теле, спит под твоей кожей. Она делает тебя сильной. Быстрой. Почти бессмертной. Ты будешь видеть в темноте, слышать шепот за версту, чувствовать токи земли под ногами. Ты станешь оружием Луны.
Ясна замирает, ее глаза горят жаждой. Она уже чувствует это.
— Но всё, что дается, требует жертвы, — голос матери становится жестче, холоднее. — Когда Богиня даст знак… когда придет время… ты должна будешь отдать свою силу. Всю. Без остатка. Передать ее следующей избраннице через особый ритуал. И тогда…
Мать замолкает. В тишине слышно, как трещит полено в костре.
— И тогда? — шепотом спрашивает Ясна, но в ее глазах уже нет страха. Только пьянящий восторг.
— И тогда ты умрешь, — голос матери безжалостен. — Твоя плоть, отдавшая всю себя силе, иссякнет. Ты умрешь, чтобы сила жила дальше. Ты — орудие. Сосуд. И твоя воля ничего не будет значить.
Я чувствую, как по спине бегут мурашки. Умереть? Просто взять и умереть, потому что так сказала какая-то богиня?
— Я готова! — выдыхает Ясна, и ее голос звенит в предвкушении. — Я буду ее оружием! Самым сильным!
Стая разражается одобрительным гулом и рычанием. Отец гордо кладет руку на голову дочери.
А я не могу молчать. Что-то холодное встает у меня в груди.
— Нет, Ясна, — говорю. Голос мой тихий, но он режет общий шум, как стекло.
Все оборачиваются ко мне. Мать хмурится.
— Мара?
Я поднимаюсь. Ноги ватные, но держусь прямо.
— Это неправильно, — говорю громче. — Я не хочу, чтобы ты была оружием. Я не хочу, чтобы что-то жило в тебе без спроса! И умирать, потому что так надо… Это неправильно!
На площади становится так тихо, что слышно, как где-то далеко кричит сова.
— Мара, замолчи, — шипит мать, но в ее глазах не гнев, а… страх.
— Нет! Ее тело принадлежит только ей! — выкрикиваю это, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони. — Никакой богине! Никому! Я не хочу, чтобы Ясна стала жертвенным ягненком!
Смотрю на сестру. Ее сияющее лицо искажается от недоумения и обиды. Она не понимает. Ведь уже продала свою плоть и душу за эту силу.
Отец смотрит на меня сурово, молча. В его взгляде — разочарование.
Я больше не могу здесь быть. Разворачиваюсь и бегу прочь от огней, смеха, этой страшной сказки про вечную службу и смерть.
Я бегу в темноту, где только я и мое тело, которое принадлежит только мне. Пока что…
Глава 3
Мара
Десять лет спустя…
Лето в этом году душное, тяжелое. Воздух в нашей горнице густой, как кисель, и пахнет травами, потом и чем-то еще… металлическим, горьким.
Это запах Ясниной силы. Он въелся в стены, в постель, в кожу.
Сижу на краю ее кровати, смачиваю тряпицу в тазу с прохладной водой. Ясна мечется на подушках.
Ее темные волосы слиплись от пота, на лбу выступили капельки влаги.
Ей двадцать. Сестра должна быть самой сильной ведьмой в округе. А она лежит здесь, худая, как тень, и стонет сквозь сон.
— Нет… отстань… не надо… — бормочет, и ее пальцы судорожно впиваются в одеяло. Где-то там, внутри, она снова сражается с тем, что должно ей подчиняться.
Я аккуратно протираю ее горячий лоб, шею. Кожа под пальцами обжигает. Вдруг ее веки вздрагивают. Из-под ресниц просачивается тонкая струйка того самого мертвенного лунного света. Я инстинктивно отдергиваю руку. Свет мерцает и гаснет, так и не разгоревшись. Снова.
— Проклятие, — хрипит она, открывая глаза. Они мутные, полные боли и усталости. — Опять.
— Ничего, — говорю тихо, снова прикладывая тряпицу. — Просто дурной сон.
— Это не сон, Мара, — Ясна смотрит на меня, и в ее взгляде столько отчаяния, что становится трудно дышать. — Это оно. Оно шевелится. Чешется изнутри. Как будто тысячи муравьев бегают по костям. Оно хочет вырваться, а я… я не могу его удержать. Или выпустить. Я не знаю.
Она сжимает виски, ее тело снова сковывает мелкая дрожь. Я знаю, что будет дальше.
Ночные кошмары, от которых она просыпается с криком, а на стенах остаются следы инея.
Лихорадка, что выжигает ее изнутри. Случайные всплески, от которых вчера засох цветок на окошке. Десять лет…, а Ясна до сих пор не может совладать с этой силой.
— Помнишь, мы с тобой мечтали уйти к южным морям? — пытаюсь отвлечь ее, глажу влажную ладонь сестры. — Говорили, что будем жить в белом домике и целыми днями слушать шум волн.
Ясна слабо улыбается, но улыбка вымученная.
— Это ты мечтала. Я… я хотела быть сильной. Чтобы меня все уважали. Боялись.