Кузьмай, и сам не уверенный в равноценности замены, начал оправдываться:
— Молочных ни у кого нет, а за подсвинков такую цену заломили, что козёл дешевле обошёлся!
— А может, тебе ещё и приплатили, чтобы ты его забрал? — вкрадчиво поинтересовался Травник.
Кузьмай обиделся:
— Два кладня отдал, и то битый час торговался! Поросёнок — тьфу, не будет живоглот на него размениваться, а козел — он большой, его издалека видать…
— Насчёт него и слепой не ошибётся, — поддакнула я. Козел нагнул голову и мстительно боднул Кузьмая пониже пояса. — Что ж, привяжи у скита. Будем надеяться, у живоглота насморк…
Глава 6
Как показала практика, козла следовало привязать подальше. Лучше всего — на другом краю болота. За день он успел перебодать меня, Травника и двух робких мужичков, заглянувших к отшельнику за снадобьем от чирьев. Манька и та обходила его стороной, недовольно отфыркиваясь. Блеял он исправно, громко и гнусаво, так что все окрестные живоглоты с нетерпением ожидали ночи, дабы с наслаждением придушить мерзкую тварь. К вони мы притерпелись, но когда козёл со всей дури принимался таранить ствол за неимением иного противника, от грохота закладывало уши. Я едва дождалась вечера, чтобы отправиться с Кузьмаем к роднику.
Парень не соврал, в сумерках Ромашка прискакала на водопой. Развевая гривой в лёгком галопе, она плыла над трясиной как привидение. За ней бесшумно летела чёрная тень, то бок о бок, то обгоняя, то отставая на корпус.
Я протёрла глаза.
Две лошади, белая и черная, мчались по открытому пространству болота вдоль горизонта.
Я ничего не понимала. Ну ладно, Ромашка ещё пользуется современными достижениями магии, а как скользит над трясиной вторая? И откуда она там взялась? Здоровенная какая, наверное, жеребец?
— Кобыла, — Кузьмай, не подозревая, ответил на занимавший меня вопрос. — Совсем молодая, однолетка, но рослая, не иначе как в отца пошла. Прошлой весной я её первый раз заметил, совсем ещё жеребёнком была, но от матери не отставала. Я-то думал — кобыла недавно ожеребилась, жеребёнок крохотный, догоню. Куда там! Задрали хвосты, ровно кошки дикие, да ка-ак припустят поперёк трясины! Белая прямо по бочагам, жеребёнок — с кочки на кочку. На козе ещё догнал бы, а так…
Парень безнадёжно махнул рукой. Лошади, словно подчиняясь его жесту, остановились и повернулись к нам.
— Ромашка! — позвала я. — Иди сюда, девочка!
Держи карман шире! При звуке печально знакомого голоса белая лошадь подскочила, как ошпаренная, и помчалась прочь, не оглядываясь.
Чёрная осталась на месте, с интересом разглядывая чужаков.
— Давай попробуем к ней подойти, — предложила я.
Кузьмай только рассмеялся:
— Думаешь, подпустит на расстояние вытянутой руки?
— Хоть рассмотрю её поближе, — я неторопливо, стараясь не делать резких движений, пошла навстречу кобыле. Кузьмай, напротив, присел на пенёк, скрестив руки на груди, — видимо, хотел насладиться весёлым зрелищем погони человека за лошадью.
Как ни странно, та не выказывала ни малейших признаков испуга. Изящное воплощение любопытства — от кончиков настороженных ушей до вздёрнутого хвоста — кобылка застыла как изваяние, готовая в любой момент сорваться с места. Чуть раскосые глаза с вертикальными зрачками переливались всеми оттенками жёлтого, как кусочки янтаря на залитом солнцем пляже. Я почтительно остановилась на расстоянии десяти локтей, опасаясь спугнуть лошадь и размышляя, что делать дальше. Для Ромашки я захватила горсть подсоленных сухариков и теперь машинально перебирала их в кармане, не осмеливаясь предложить дикой кобыле. Вряд ли она правильно истолкует мой жест и оценит непривычное лакомство.
Переживала я напрасно. Сухарики похрупывали, лошадь прислушалась-принюхалась, фыркнула: «А, где наша не пропадала!» — и подбежала ко мне. Я вытащила полную горсть сухарей, сложила ладони «лодочкой», и в них тут же уткнулись мягкие шелковистые губы. Мягкие-то мягкие, но настырные и на диво ловкие. Сухари как ветром сдуло, даже крошек не осталось. Пришлось снова лезть в карман, вытряхивать до последней крупинки. Откушав, лошадка окончательно обнаглела: ткнулась мордой мне в ухо, обнюхала и попыталась пощипать волосы, обошла вокруг, скептически разглядывая под разными углами. Словно домохозяйка на рынке, с брезгливой гримасой изучающая уценённый сыр, в тягостном раздумье — тряхнуть кошельком в другой лавке или рискнуть желудком в этой.
Поскольку особого выбора не было, дама смирилась с несимпатичным продуктом, насквозь провонявшим козлом. Шумно выдохнув, она повернулась ко мне боком, словно предлагая оседлать. Я осторожно почесала лошадь за ухом. Ей понравилось — кобылка нагнула голову, подставляя крутую шею с короткой, словно остриженной гривой. Поглаживание ввело лошадь в лёгкий транс, она пошире расставила ноги, полуприкрыв кошачьи глаза. Осмелев, я привычно опёрлась о холку, подпрыгнула, побарахталась и бесславно соскользнула вниз. Кобылица была выше Ромашки на добрую пядь, и вся какая-то обтекаемая, скользкая, словно покрытая змеиной чешуей, а не шерстью. Не трогаясь с места, она со снисходительным интересом наблюдала за моей возней. Влезть на неё без стремян оказалось не проще, чем взбежать по ледяной горке. Пришлось воспользоваться перевёрнутой кадушкой (лошадь терпеливо ждала, пока я за ней бегала). Удивительно, но стоило мне выпрямиться, как скольжение и сползание в разные стороны тут же прекратились — гибкая лошадиная спина словно подстроилась к наезднице, даже без седла я сидела как влитая. Осмелев, я легонько ударила лошадь пятками. Она покосилась на меня, — я могла поклясться, что её губы дрогнули в злорадной ухмылке, — и пошла плавным неспешным шагом.