*
Было маетно.
В прошлый раз тревожное предчувствие одолевало накануне града, побившего посевы и едва не ставшего причиной голодной зимы. Я запрокинула голову – высокое безоблачное небо. Солнце. Птички. Летняя идиллия.
А нутро сводило ожидание беды. Оттого я не могла сосредоточиться на рутинной работе по хозяйству, роняя вещи и натыкаясь на углы. В саду, где шансы травмироваться уменьшались, я умудрилась наступить кошке на хвост – глубоко оскорбленная, с диким воем та умчалась в дом, и я прикрыла глаза, наверняка зная, что теперь всю неделю она в отместку будет метить мою обувь.
Появлению глубоко беременной соседки я даже обрадовалась.
– Здорова будь, – сказала первой, пока Лукинья, кряхтя и держась одной рукой за поясницу, а другой – за калитку, пыталась отдышаться. – Воды?
– И тебе не хворать, – выдохнула она, вяло шевеля пальцами в знак отказа. – Не надо. Во мне столько ее плещется, как бы ребенку не захлебнуться. Среднего моего не видала?
Сердце сжало в тиски.
– Миклоша? – зачем-то уточнила. – Утром только. Потерялся?
Как же я надеялась услышать отрицание.
– Да к обеду время, обычно уже вертится вокруг меня, а тут нету, – не оправдала мои надежды девушка. – Ну, пойду покричу.
– Я помогу искать, – сказала, едва слыша свой голос за шумом пульса в ушах.
– Ах, оставь, – снова отмахнулась Лукинья, с трудом отлипая от забора. – Куда он денется. Заигрался, небось.
– Я всё же помогу, – раздвинула непослушные губы в улыбке. – Давай так: ты по улице пойдешь, а я к реке.
– Да что ты, какая река! – всплеснула она руками. – Ему строго-настрого наказано за дома не выходить!
Когда дети были послушны? Особенно Миклош, сорванец и непоседа, начавший сбегать со двора раньше, чем говорить.
– Мне всё равно в лес надо. Позову по дороге.
На том и решили.
Чувство тревоги росло. Я ускорила шаг, зорко поглядывая по сторонам и слыша оклики Лукиньи за спиной. Скоро я оказалась за околицей и по натоптанной тропе пошла через поле. Река Тихушка огибала деревню большой дугой и славилась омутами, с которыми даже взрослому справиться не под силу, оттого детей сызмала стращали водой. Но что-то мне подсказывало, наказы взрослых не остановили бы Миклоша, реши он разведать территорию.
Невысокую фигурку я увидела издалека. Мальчик стоял на самом краю обрыва, задумчиво глядя на переливающуюся в лучах солнца воду. Раньше большой опасности не было, но берег в этом месте за последние пять лет изрядно подмыло, и получился отвесный склон с неустойчивой почвой. Вес ребенка она пока выдерживала, но любое неверное движение…
Я побежала. Звать не стала, чтобы не напугать его. Миклош зачарованно пялился вниз и, казалось, не собирался шевелиться, так что я беззвучно шептала молитвы известным мне богам, чтобы удержали его на месте, пока я не окажусь рядом.
Но боги не ответили. Из леса на обед возвращались мужчины, кто-то заметил мальчика и окликнул. Миклош испуганно дернулся, инстинктивно шагнул назад, земля под ним просела…
Они бы не успели. Ни один из них, в том числе отец Миклоша, бросившийся к сыну одновременно с тем первым криком. Я почти видела, как это будет: секундное падение, всплеск, а спустя пару дней его тело найдут в заводи в паре километров отсюда. Лукинью ждут преждевременные роды и выкидыш, скорбь и чувство вины поселятся в их доме взамен погибших детей. Несколько лет такой жизни, и Лукинья, не выдержав, утопится в той же реке, что унесла жизнь сына, а муж ее сопьется, и старшая девочка останется сиротой…
Я тряхнула головой и вскинула руку.
Порыв ветра толкнул мальчика в спину. Силы инерции хватило, чтобы ребенок завалился вперед, и над осыпавшимся краем повисла лишь его нога. Чересчур большой дня крохотной ступни ботинок соскользнул и канул в омут – река получила свое подношение. Подбежавший мужчина схватил сына в охапку, поскорее унося прочь.
Я оглянулась, проверяя, не заметил ли кто чего-то странного. И замерла, пойма полный ненависти взгляд.
Местный отшельник. Как всегда, поодаль от других. Единственный, кто смотрел не на чудом спасенного малыша, а в противоположную сторону. Высокий худой человек с узким бледным лицом, впалыми щеками и тяжелым взглядом темных, глубоко посаженных глаз, от которых, казалось, ничего не могло ускользнуть.
Бывший инквизитор. Один из последних не спятивших. Герой войны. Никому не нужный, доживающий свой короткий век в глухой деревушке на ветеранскую пенсию. Он появился здесь всего сезон назад, занял пустующий дом на отшибе и обитал в нем почти безвылазно. Мало кому понравился новый сосед, но чем прогонять его, проще было подождать – инквизиторы на этом свете не задерживались. Болтали, будто перед смертью ведьмы прокляли весь их род, потому они один за другим сходили с ума и заканчивали жизнь самоубийством. Этот вот пока сопротивлялся своему безумию.