Я поправила напряженной рукой волосы и продолжила путь. Что бы ему ни показалось, никто не поверит. Местные знали меня еще босоногой девчонкой, наветам больного на голову чужака не изменить их мнение. Что до самого инквизитора, поостерегусь пока бродить одной. Перетерплю. Недолго ему осталось.
В противовес успокаивающим размышлениям что-то в глубине души натянулось дрожащей нитью.
Несколько дней он ничем не выдавал свое знание. Не то чтобы мы пересекались – он появлялся в деревне за полночь, когда все уже спали, забирал оставленные для него продукты, меняя на деньги или заговоренные вещи, и уходил незамеченным. Я знала, потому что некоторые травы собирала при полной луне или, напротив, в беспросветно черные ночи и пару раз видела его беззвучно перемещающуюся тень. Каждый раз я замирала, как застигнутая врасплох жертва, хотя точно знала, что ему нет до меня никакого дела.
А теперь вот было. И если бы я в этом сомневалась, на третий день инквизитор обозначил свои намерения, заявившись в мой дом.
Я редко запирала двери. Никто не запирал, если на то пошло, здесь все друг друга знали, а чужаки к нам не забредали. И потому я перепугалась, когда, выйдя из кухни, наткнулась на темный силуэт.
– Боже! – вырвалось невольно.
Тонкие губы искривились.
– Забавно слышать такое от ведьмы.
Голос у него был низкий, хриплый и какой-то неуверенный, словно им давно не пользовались. Я повела плечом, прогоняя непрошеные мурашки, и вытаращилась на него.
– Что вы такое говорите!
– Ты ведьма, – повторил он медленно, чеканя слоги.
Я покачала головой со скорбным видом и ласково произнесла:
– Помилуйте, да ведь ведьм не осталось. Всех извели доблестные инквизиторы. Помните?
Он сжал зубы. Игра в добросердечную простушку и душевнобольного ему не понравилась. Что поделать: мне тоже не нравилось, что в моем же доме меня обвинили в принадлежности к проклятым самой природой существам. Тем, кто, как говорили, манил взглядом, лишал воли словом и убивал прикосновением.
Вспомнились соломенные кудри моего первого возлюбленного. Я обожала зарываться в них пальцами.
Фантомное ощущение упругих прядей сменилось отпечатавшейся в мозгу картиной нашей последней встречи. Я вздрогнула. И поняла, что, пока витала в своих мыслях, мужчина приблизился вплотную, угрожающе нависая надо мной. На мгновение кольнул острый страх, и я неосознанно уперлась ладонью в его грудь напротив сердце, но в последнюю секунду одумалась и использовала только физическую силу, чтобы попытаться его оттолкнуть.
Инквизитор пропустил мои жалкие потуги.
– Я заставлю тебя проявить себя, – проскрежетал он, глядя глаза в глаза. – Своими руками скину пацана в воду, если понадобится. Или заражу его беременную мамашу. А может, запереть двери и поджечь дома?
Я слушала его, и волосы становились дыбом. Он верил свои слова, и я верила в них то же. И ужасалась.
– Что ты несешь, – прошептала севшим голосом. – Да будь я ведьмой, разве бы выдала себя ради других?
– Да, – отрезал он. – Я знаю, какая ты. Тебе дороги эти люди. Ради них ты себя проявишь.
Глаза у него блестели азартом. Мысль о невесть как выжившей ведьме, которую он мог бы обезвредить, словно вдохнула в него жизнь.
Фанатик. Упертый, убежденный в своей правоте и, к моему сожалению, наблюдательный.
– Так зачем ждать? – спросила я, вновь с силой толкая его и делая шаг назад. Инквизитор позволил увеличить расстояние. – Раз подозреваешь, убей.
Он поморщился и бросил высокомерное:
– Я не убиваю невиновных.
Я хмыкнула в последней отчаянной браваде:
– Так виновна я всё-таки или нет?
– Ты ведьма, – повторил он твердо. – И я это докажу.
Вот тогда я и осознала, что придется уйти.
***
Сборы не заняли много времени. Я не могла тащить с собой скарб, если рассчитывала исчезнуть быстро и тихо, и не могла ждать, потихоньку избавляясь от лишнего, не зная, как скоро он собирался приступить к исполнению своего плана. Было физически больно оставлять огород с лекарственными травами и кладовую с заготовками, но выбора не оставалось. Я уложила в сумку сменную одежду, сборы и мази, которые всегда ценились, – от кашля и простуды, от болей и ожогов. Продать их вряд ли выйдет, за пределами деревни меня никто не знал, но, может, пустят переночевать и накормят.
Я не сомкнула глаз. И потому знала, что инквизитор всю ночь крутился возле моего дома. С первыми петухами он отправился восвояси, а я – прочь. Оглядываться я себе запретила. И первое время шла почти вслепую из-за размывших окрестности слез.