— Совершенно ясно, что их главной целью было вовсе не прощение. Они преследовали другую цель. Мщение! — выпалил священник в лицо инквизитору. — Дьявол крепко держит своих приверженцев. В уме этих дикарей нет места раскаянию. Они по-прежнему кишат вокруг, они повсюду! А тут еще это злосчастное королевское послание обязывает моих прихожан проявлять о них заботу. — Голос Боррего Солано звучал все громче, а глаза начали метать искры. — Мы сами распахнули перед ними двери, чтобы они могли проникнуть в наши дома!
— Следует проявлять осторожность с утверждениями подобного рода. — Саласар говорил очень тихо, стараясь остудить пыл священника. Он опасался, что Боррего Солано не на шутку разойдется и взберется на амвон, крича, что раскаявшиеся колдуны — убийцы, и день закончится массовым побоищем на улицах Сантэстебана. — Мы еще точно не знаем, что произошло. Возможно, это был несчастный случай. Не исключено, что эти четверо увидели, что Хуана погибла, и сбежали, боясь, что их могут обвинить. Принимая во внимание обстоятельства, это меня не удивило бы.
— Помилуйте! Вы что, не желаете видеть, что происходит? — Боррего Солано с возбужденным видом кружил по залу, размахивая руками и нервно дергая плечом. Саласару становилось не по себе, когда тот оказывался у него за спиной. — Эти четверо были наемниками дьявола, жаждавшего отмщения. Несомненно, след на руке Хуаны представляет собой перевернутый крест. Они прибегают к подобным иносказаниям. Крестятся наоборот, причащаются черными облатками. Служат сатанинские мессы в полночь, по понедельникам, средам и пятницам и накануне христианских праздников. Тело Хуаны была обнаружено как раз утром в четверг. Все указывает на то, что…
— Мы не знаем, спустя какое время ее нашли, — прервал его Саласар. — С момента смерти могло пройти несколько дней.
Однако Боррего Солано, похоже, его не слушал: он продолжил завывать, словно работающий на публику ярмарочный комедиант.
— Сборища начинаются, как только окончательно стемнеет, и заканчиваются, прежде чем запоет петух. Оставляют черную курицу на пересечении дорог, потому что таким способом можно обрести колдовскую силу, — кричал священник, — и, прежде чем отправиться на шабаш, натирают тело вонючей мазью зеленого цвета и говорят так, — он откашлялся и произнес: — «Я Демон, с этого момента и впредь я одно целое с Демоном. Мне надлежит стать Демоном, и я отрекаюсь от Бога» — и улетают на метле. Я сам видел, — заверил он присутствующих. — Перед черной мессой они исповедуются в грехах, которые есть не что иное, как все совершенные добрые дела и все дурные, которые они забыли совершить. Затем дьявол обряжается с ног до головы во все черное, в грязные и дурно пахнущие одежды, а прихожане жуткими голосами распевают гимны, в коих превозносится власть Сатаны. Во время проповеди демон просит, чтобы они утвердились в вере в него и не искали других богов, которые не дадут им всего того, что он может им дать. Причащаются ведьмы и ведьмаки с помощью черной облатки, которая выглядит как подошва; на ней проступают очертания Сатаны. Демон встает и произносит: «Это плоть моя», и колдуны, встав на колени, отвечают по-басконски: «Акеррагойти, акеррабейти».
Саласар вопросительно взглянул на послушника Иньиго де Маэсту, чтобы тот перевел ему эти слова.
— Козел наверху, козел внизу! — прошептал юноша в ответ.
Священник с запалом продолжал:
— А вино для причащения, попадая им в глотки, вместо того, чтобы дарить утешение, вызывает страшный холод внутри, который обращает их сердца в иней, не позволяя им испытывать жалость. — Изложив все это, Боррего Солано уверенно заявил: — Хуану наверняка убили во исполнение некоего ритуала, а затем сбросили тело в реку. — И он вынес свое заключение: — Знак у нее на руке — это перевернутый крест, тут двух мнений быть не может.
— Хорошо, принимаем к сведению, — сдержанно произнес Саласар.
Ему не раз приходилось выслушивать описание черных месс, но он решил позволить священнику выговориться — тот явно в этом нуждался. Затем он подошел к столу, на который парни положили тело Хуаны, и добавил:
— Мы часами можем спорить о том, что было и чего не было, но единственный человек, который может развеять сомнения, это она.
И не говоря больше ни слова, взмахнул перочинным ножом над тюком, в котором находились останки Хуаны, и аккуратно разрезал веревки, которыми был обвязан льняной мешок. Ткань расступилась, и открылось лицо женщины, на котором застыло скорбное выражение свиньи в день святого Мартина. Этого оказалось достаточно, чтобы приходской священник Сантэстебана начал пятиться к выходу, истово крестясь, пока не ударился плечом о косяк двери. Прежде чем выйти, он успел выкрикнуть, побагровев от гнева: