Он пришел к выводу, что человек способен воспринимать только видимость, внешнюю сторону предметов и событий, тогда как суть вещей остается для него непосильной загадкой, потому что в действительности как физические, так и духовные явления каждый отдельный человек познает и понимает по-своему.
Саласар начал сомневаться практически во всем: в небе, в преисподней, в Священном Писании и в тех священных авторитетах, которые его увековечили. Он подверг сомнению человеческие способности к восприятию. Сталкиваясь с каким-нибудь набожным человеком, он невольно задавался вопросом, оставался бы тот таким же, если бы не угроза геенны огненной, ожидающей всех злодеев без изъятия. Даже доброта превратилась для Саласара в разновидность лицемерия и тщеславия, достойных осуждения.
Эти сомнения в конце концов обрели собственную законченную форму, и теперь ему казалось странным, что когда-то, в юности, он безоговорочно принял идею о том, что некое Высшее Существо создало весь этот мир, а вместе с ним и всех его обитателей. Ему подумалось, что, если этот могучий Вседержитель и вправду существует, он должен быть похожим на огромного жестокого ребенка, который только и знает, что играть в свои игрушки в гигантском кукольном домике мира.
И Саласар в муках и страданиях пытался различить смутную грань между добром и тем, что принималось всеми за зло. Разве не говорится, что бедняк скорее попадет на небо, чем богач? А если бедняк из-за своего несчастья проклянет все на свете, будет оплакивать и проклинать свое жалкое существование или украдет курицу, чтобы не умереть от голода? Что тогда?
Послужит ли оправданием в глазах Господа то обстоятельство, что вор — несчастный отец, которому нечем было накормить своих голодных детей? Не укради — гласит Закон Божий, однако если не украдешь, то помрешь с голоду, а смириться в данных обстоятельствах с безвыходностью положения — это своего рода самоубийство, точно такой же грех, как все остальные. Сможет ли Бог справедливо вершить свой суд над смертными в день светопреставления, если все люди начинают свой жизненный путь с грузом самых разных возможностей и талантов?
Кто-то появился на свет под открытым небом на берегу ручья, кому-то нечем утолить вечный голод или прикрыть наготу, вызывая презрение тех, у кого все это есть благодаря положению в обществе Или заслугам предков. Многие бедолаги лишены возможности получить образование, которое раскрепощает ум и придает уверенности в своих силах. Им не остается ничего другого, как нарушать Божьи установления, для того чтобы выжить. И что, неужели Бог начнет стричь этих людей под одну гребенку, равнять их с монархами и аристократами, которые родились в богатстве, полученном по наследству благодаря кровному родству? Эти счастливчики могут себе позволить и доброту, и великодушие по отношению к обездоленным, хотя бы раз в месяц, чтобы успокоить совесть и покрасоваться перед другими придворными своим милосердием.
Саласар пришел к выводу, что быть добрым человеком и попасть на небо совсем не трудно, если жизнь к тебе благоволит и не подвергает испытанию бедностью. Он разуверился во всем, и ему пришлось скрывать свое отчаяние, потому что в те годы он являлся правой рукой Бернардо де Сандоваля-и-Рохаса, который уже тогда был архиепископом Толедо. Интуиция подсказывала Саласару, что при всем участии к нему и дружеских отношениях его покровитель не одобрит кощунственных мыслей, которые крутились у него в голове.
К тому же Саласар искренне восхищался архиепископом Бернардо де Сандовалем-и-Рохасом, который был сострадательным, приветливым человеком, наделенным от природы чувством справедливости, и тем самым именно он не давал угаснуть вере в человека в душе Саласара. Бернардо много сделал для культуры Испании, оказывая покровительство немалому числу поэтов и писателей, среди прочих некоему Мигелю де Сервантесу, который в те годы без особого успеха занимался поисками значения слов.
Саласар никогда бы себе не простил, если бы своими сомнениями нарушил покой архиепископа, а потому вынужден был притворяться. Он притворялся, что внимает литургии, притворялся, что испытывает облегчение после отпущения грехов, так и не выложив на исповеди всей правды, притворялся, что по-прежнему находит утешение в Слове Божьем, — в общем, притворялся всегда и во всем настолько старательно, что почти убедил самого себя и перестал терзаться.