Передвигаясь по ночам, она изредка сталкивалась с людьми, замечая несомненные признаки страха у местных жителей. Приходские священники только и делали, что освящали ветки лавра, потому что все больше людей помещало их в изголовье кровати, дабы ночной порой не оказаться застигнутыми ведьмами врасплох. А те, казалось, с каждым разом становились все более дерзкими и пробирались в окна, чтобы измазать лица спящих кровью удода, из-за чего человеку являются во сне сотни пляшущих чертей.
Иногда на рассвете до Май доносились крики, так называемые ирринткси; они обладают свойством перелетать через горы: пастухи обмениваются ими, чтобы не чувствовать одиночества. Май слышала, что голоса эти дрожат, прерываются и лишены обычной бодрости: говорили, что если крик, прозвучавший в ответ на ирринткси, издает ведьма, то пастух не избавится от наведенной порчи до конца своих дней.
Май добралась до Логроньо в среду, за две недели до аутодафе над ведьмами и колдунами. Первые лучи солнца уже окрасили в розовый цвет линию горизонта и уверенно заскользили по земле и крышам домов, превращая листья деревьев в диковинные ювелирные украшения, унизанные жемчугом росы. Май, понуро глядя себе под ноги, медленно шагала по узким и темным улочкам города, пока наконец не оказалась на площади Святого Якова. Здесь пространство внезапно раздвинулось перед ней, вызывая у нее ощущение собственной ничтожности. Над ней нависало всей своей громадой тяжелое здание инквизиции, и она затрепетала от страха. На мгновение фасад показался ей мордой огромного чудовища, выточенного из камня цвета сливочного масла: окна были глазами, а портал входа — огромной пастью, готовой в любой момент ее поглотить.
Она вцепилась в поводья Бельтрана и затаилась в тени галереи. Город пробуждался у нее на глазах. Улицы его были уже охвачены привычной суетой. Торговцы открывали лавки, цирюльни приняли первых посетителей, женщины несли к прачечной корзины с грязным бельем, пекарня начала работать уже пару часов назад, и в воздухе витал неповторимый запах свежевыпеченного хлеба…
— Спокойно, спокойно, здесь живет много людей. Наверняка на нас даже не обратят внимания, — ободряла Май осла Бельтрана, который с момента их прихода не переставал кричать с какой-то непонятной тоской в голосе.
В здании трибунала располагались зал судебных заседаний, архив, библиотека, часовня и личные покои инквизиторов с их кабинетами. Люди болтали, что подозреваемые, едва попав в здание, тут же терялись в лабиринте темниц и канцелярий, а выйти оттуда с незапятнанной репутацией было практически невозможно. Достаточно было кому-то дать показания против соседа: дескать, тот богохульствовал или признался ему в совершении предосудительного поступка, — как святая инквизиция не мешкая выносила решение о задержании обвиняемого.
Арестованным не сообщали, какое обвинение против них выдвинуто, однако принуждали к покаянию в своих прегрешениях. Бедняги ломали голову, недоумевая, в чем их могли обвинять, и в конце концов под пытками сознавались в чем угодно, лишь бы только прекратились истязания. Подсудимые на год или на два, смотря по тому, как долго длилось разбирательство, исчезали с лица земли. Пока дело не было закрыто и приговор не зачитан во время аутодафе, инквизиция не была обязана раскрывать имена узников секретных тюрем, а уж тем более сообщать, живы они или нет.
Поэтому Май не осмелилась приблизиться к стражнику, застывшему у входа в здание трибунала, и спросить об Эдерре. Девушка расположилась на другой стороне площади напротив обитых железом дверей главного входа. С этого места ей было хорошо видно, только как расхаживал туда-сюда молодой человек, охранявший вход, и как садовники боролись с густой порослью плюща на обрамлявших двор каменных колоннах. Май жалела, что не обладает способностью видеть сквозь стены, ей так хотелось пронзить взглядом их плиты из тесаного камня.