Но в утро аутодафе вся ее уверенность в благополучном исходе побега улетучилась. Ее охватил панический страх, а нервная дрожь сотрясала все тело сверху донизу. Она увидела, что народу на площади слишком много, а сама она настолько мала ростом, что ей просто не было видно, что происходит за чужими спинами. Она даже не смогла разглядеть цепочку приговоренных, и вдобавок ко всему Бельтран был в этот день, как никогда, медлителен и неповоротлив.
— Ты не осел, а наказание божье! — недовольно шепнула она ему в мохнатое ухо, но тут же раскаялась, заметив его огорчение. — Ладно, ты не виноват. У нас все получится, успокойся.
Но все эти огорчения отступили на второй план, как только она увидела, что Эдерры нигде нет. В предыдущие дни ей в голову приходили сотни разных вариантов. Она волновалась, представляя себе новую встречу с Эдеррой, но ей даже в голову не могло прийти, что ее Прекрасной может там не оказаться. Хотя это ее обрадовало, поскольку избавляло от необходимости видеть страдания няни, шевельнулось сомнение: вспомнился рассказ святых отцов о тюремной болезни.
Она оглядела с ног до головы троих инквизиторов, руководивших действом со специального помоста на площади, которое возносило их над всеми прочими смертными. Они казались богами, сидевшими на тронах и перечислявшими одно за другим преступления, за которые грешники и были приговорены к казни.
И тут впервые она увидела Саласара. Она сразу уверилась в том, что это именно он. Об этом можно было судить по суровому выражению превосходства, застывшему на его бледном лице. Саласар, высокий и худой, чопорный и высокомерный, весь словно состоявший из прямых линий, был несказанно серьезен и постоянно шевелил тонкими пальцами, украшенными длинными ногтями. Он внушал ей страх. У нее возникло ощущение, что, несмотря на разделявшее их расстояние и толпу народа, инквизитор вполне мог почувствовать ее дьявольскую природу, прочитать все мысли и предугадать любые ее планы. Испуганная девушка решила поскорее удалиться с площади, пока этот ужасный Саласар не приказал ее схватить и бросить в темницу.
Аутодафе продолжалось два дня. Понадобилось еще два, чтобы окончательно погасли огни костров, а город освободился от приезжих. Этого времени оказалось более чем достаточно, чтобы Май стало ясно: путеводная нить, которую вручил ей Голыш, сообщив, что доставил Эдерру в здание трибунала инквизиции в Логроньо, оборвалась. Она опять осталась ни с чем и в еще более отчаянном положении, поскольку не знала, умерла ли Эдерра в тюрьме в результате эпидемии, или она все еще жива и томится в какой-нибудь темнице.
Ей не оставалось ничего иного, как набраться смелости, пересечь площадь Святого Франциска и обратиться к охраннику у дверей трибунала. Где взять силы на такой поступок, она не знала. До сих пор все дела, требовавшие мужества и решительности, брала на себя Эдерра, однако теперь выбора не было. Она была уверена, что если и существовал на свете человек, который мог сказать ей, входила Эдерра в эту дверь или выходила, будучи живой или мертвой, так это стражник при входе.
Май вынырнула из тени арки, осторожно ступая, пересекла площадь вместе с Бельтраном, трусившим у нее за спиной, и остановилась перед человеком, который искоса смотрел на нее с недружелюбным видом. Она сжала кулаки и, уставившись в пол, поскольку не решилась взглянуть ему прямо в глаза, выпалила, отбросив всякие церемонии, потому что ей больше не было дела до осторожности:
— Где Эдерра?
— А ты кто такая? — спросил ее стражник с бесконечным презрением.
— Ее привезли сюда. Несколько месяцев назад. А на аутодафе ее не было. И я не знаю, где она и где искать дальше. — Она нахмурила брови, а нижняя губа у нее задрожала.
Стражник огляделся: не наблюдает ли кто за тем, как он тут разговаривает со столь жалким существом.
— Кое-кто захворал и преставился, — прошептал стражник, глядя перед собой.
И тогда горе вырвалось у нее наружу, и она начала яростно топать ногами, сжав кулаки, и завыла, точно зверь лесной.
— Ладно, ладно. Да замолчи ты! — сказал стражник, движимый скорее желанием прекратить шум, нежели сочувствием к горю девушки. — Как, говоришь, имя той, которую ты разыскиваешь?
— Эдерра Прекрасная. Ее прозвали так за красоту, — ответила она, пытаясь сдержать рыдания.
Стражнику не понадобилось заглядывать в архивы, поскольку он сразу ее вспомнил. Прекрасная, как Божье дыхание, наполняющее наше существование благодатью, а воздух ароматом цветущего луга. Но тут громкие стенания девчонки-оборвыша вывели его из задумчивости.