Брат Доминго де Сардо не был новичком в вопросах, касавшихся сатанинской секты. Ему уже приходилось сопровождать инквизитора Валье во время предыдущего Визита инквизитора в эти края, два года назад, и всю прошлую зиму он обличал ведьм перед любым слушателем, которому нервы позволяли выдержать леденящие душу истории. Францисканец был человеком замкнутым. Он вечно чего-то опасался и ежедневно втайне от окружающих занимался исполнением разного рода мелких ритуалов.
Он не переступал порога, не пробормотав «Аминь», не ложился в постель, не окропив простыни святой водой, и боялся разжевать кусок хлеба перед тем, как проглотить, неважно, был ли он освящен или нет, потому что считал его телом Христовым. Если по не зависящим от него причинам он не мог проделать какой-то обряд, то невыразимо страдал, будучи уверен, что с ним или с миром обязательно произойдет нечто ужасное.
По причине тучности, глубоких залысин и вечно озабоченного лица Доминго выглядел старше своего возраста. Саласар внушал ему уважение. Еще до личного знакомства с инквизитором он уже много слышал о нем и представлял себе человеком внушительным, важным, твердым — точь-в-точь Господь Всемогущий. Однако временами ему приходилось прилагать огромные усилия, чтобы понять и принять некоторые поступки и речи Саласара, которые, с его точки зрения, совершенно не вязались с его должностью и духовным званием.
— Дорогой брат Доминго, — медленно произнес Саласар, — и в смерти Хуаны, и в ее обстоятельствах есть некая тайна. Хотя я и уверен, что эта женщина в последние минуты жизни была не одна, у меня есть основания полагать, что она бросилась в реку сама, без чьей-либо помощи, по крайней мере физической. Я также не думаю, что она упала в воду в результате несчастного случая. Уточнение обстоятельств и выяснение того, чьи следы ведут к мосту наряду со следами Хуаны, ни в коей мере не является потерей времени.
Щеки Доминго де Сардо вспыхнули румянцем негодования, однако ему удалось взять себя в руки.
— Чьи же это еще могут быть следы? — спросил он подчеркнуто сдержанным тоном. — Это колдуны! Они ее и толкнули. Даже следы козлиных копыт остались, какие вам еще нужны доказательства? Не знаю, чего вы добиваетесь, ваша милость, но думаю, вы противоречите своим же собственным доводам. С одной стороны, вы вроде бы намекаете, что благочестивая Хуана де Саури бросилась в реку по собственной воле, то есть добровольно лишив себя жизни. Но с другой стороны, такой человек, как вы, сеньор инквизитор, — он подчеркнул последнее слово, красноречивым взглядом указав на церковное облачение Саласара, — никогда не позволил бы, чтобы наложившая на себя руки женщина через пару часов после этого была похоронена в освященной земле.
— Такой человек, как я? Такой человек, как я, — задумчиво повторил Саласар. — Кто я такой, если не тот, кто пришел в этот мир, чтобы пытаться понять, зачем живет смертный? Я тот, кто обязан убеждать в существовании вечности тех, кто старается не отступать от заповедей Божиих, кто заставляет их верить в справедливое воздаяние каждому по делам его и что каждого праведника ожидает награда, а каждого злодея — наказание. Но в то же время я — человек, всего-навсего человек, вот кто я такой. Иногда это не вяжется с моим предназначением, ибо мой долг — лить бальзам веры на раны тех, кто склонен во всем сомневаться и считает, что все мы рождены лишь затем, чтобы умереть и никогда не возродиться. Моя же задача — уверять в том, что их ожидает жизнь вечная и личное бессмертие. Неужели ты полагаешь, что я могу лишить семью Хуаны такого утешения, как вера в жизнь вечную и лицезрение Бога Всевышнего? Я никогда этого не сделаю, Доминго. Кто угодно, только не я!
Саласар развернулся на каблуке и медленно пошел прочь, тогда как его помощник с растерянным видом продолжал смотреть ему вслед. Инквизитор пытался вспомнить, почему он дал согласие на участие в этой миссии. Несколько лет назад, когда у него появились первые колебания в вере, он начал читать философов и согласился с Сократом, что невозможно быть счастливым, действуя вопреки собственным убеждениям. И тогда он постарался освободиться от готовых представлений, усвоенных еще в детстве, чтобы позволить душе, уму и сердцу найти обоснование своим собственным взглядам.