Выступление Саласара возмутило инквизитора Валье, который перед всем трибуналом вскочил со стула и, срываясь на крик и указывая на него своим скрюченным артритом пальцем, гневно выпалил:
— Если вы еще раз скажете мне хоть слово наперекор… — Нижняя губа у него нервно тряслась. — Будьте уверены, что я не дам вам жить спокойно, пока вы не присоединитесь к остальным обвиняемым.
Проголосовав против, Саласар тем самым добился того, что к священникам применили пытки. Он был уверен, что они не вынесут боли и в конце концов признаются.
Трибунал Логроньо использовал для пыток еретиков специальное приспособление, так называемую кобылу. Узника укладывали на скамью и обвязывали веревкой различные части его тела. Веревки затягивали посредством палки так, что она врезалась в промежность. В соответствии с уставом инквизиции при этом должны были присутствовать трое инквизиторов и представитель епископа. Каждый шаг заносился в протокол.
Обоих монахов доставили в зал пыток, ожидая, что сам вид этого квадратного помещения, в котором с потолка свисали зловещие веревки, а вдоль стен были расставлены самые разнообразные по форме и величине деревянные снаряды для пыток, сулившие преступникам неимоверные муки, тогда как от стен исходил смрадный запах мочи, испражнений и страха, — все это, вместе взятое, в конце концов вынудит их признаться. Однако Хуан де ла Борда и Педро де Арбуру продолжали отрицать принадлежность к секте. Поэтому пришлось прибегнуть к более сильным средствам.
Брат Педро, стоило ему почувствовать, как веревки врезаются в тело, закричал, что признается, но, как только пытку приостановили, опять начал упорствовать, умоляя, чтобы его отпустили ради всего святого.
— Конечно же мы вас отпустим, дружище, — вкрадчиво ответил Валье чуть ли не отеческим тоном. — Мы люди понятливые, понимаем, что есть человеческие слабости, которыми управлять невозможно. Единственное, чего мы хотим, это чтобы вы сознались, и вы сразу почувствуете себя лучше. Все станет гораздо легче, и уже не будет боли. Будьте же разумны, исповедуйтесь.
Брат Педро мгновение помолчал с закрытыми глазами. Казалось, он обдумывает совет инквизитора, пока не открыл рот, чтобы выдохнуть:
— Нет! — И тут же начал сучить ногами и кричать, как сумасшедший, сотрясаясь всем телом; изо рта у него пошла пена, и он впал в такое неистовство, что продолжать пытку уже не имело смысла.
Когда наступил черед его кузена Хуана де ла Борда, результат был еще более плачевным. При первом натяжении веревки монах почувствовал такую резкую боль и ужас, что спустя несколько мгновений провалился в темный колодец беспамятства. Палач подошел и приподнял ему веки, повернулся к инквизиторам и покачал головой, заявив, что бесполезно и пытаться, поскольку этот человек еще не скоро придет в себя.
Трибунал сообщил Верховному совету, что решил вновь провести голосование по делам обоих монахов, учитывая, что многие из свидетелей, давшие против них показания, впоследствии сами начали себе противоречить. Единогласным решением им была сохранена жизнь, однако наказание должно было быть равносильным смертной казни. Они выйдут на аутодафе в санбенито, им зачитают приговор, они отрекутся от своей ереси, их лишат церковного сана, а затем сошлют на галеры его величества — гребцами. А если им доведется выжить на галерах, то остаток жизни они проведут в монастыре.
Саласар почувствовал себя отчасти счастливым, что ему хотя бы так удалось спасти жизнь обоим монахам, и он решил воспользоваться тем же приемом, чтобы попытаться спасти от костра их матерей. Те, как и их сыновья, настаивали на своей невиновности. Так что Саласар вновь прибегнул к пыткам, надеясь таким образом помочь им избежать смерти. Ему показалось, что женщины в таком возрасте не выдержат боли и покаются. Это был единственный способ их спасти. Поэтому в ночь перед наложением пыток он спустился в подвал инквизиционного трибунала и отыскал камеру, в которой содержались обе женщины.
— Господь не любит воительниц, сеньоры, он любит верующих, — сказал он им. — Ложь является грехом, но гораздо меньшим, чем грех самоубийства вследствие собственного упрямства. Понимаете меня?
Тогда одна из них уверила его, что им не в чем каяться, поэтому ложное признание отнюдь не улучшит их самочувствие. Да, они спасли бы свое тело, зато признанием, будто бы они вступали в сношения с дьяволом, заключили бы душу в темницу ада навеки. По их словам, они осознали, что не так уж и несчастны, поскольку им удалось освободиться от петли тоски и страха, которая в какой-то момент сдавила им горло. Они уже не испытывают жалости к самим себе, а те, кто оболгал себя и признал колдуном в обмен на жизнь, вызывают у них глубочайшее сострадание.