Они уже начали подумывать о том, чтобы поставить в известность Верховный совет инквизиции, больше из беспокойства о судьбе Саласара, нежели из желания донести обо всем начальству. Не исключено, что его исчезновение как-то связано с ведьмами и их происками, и скрывать это было бы ошибкой. Иньиго и Доминго посоветовались и договорились подождать еще неделю, а потом уже начинать бить тревогу. А пока, чтобы избежать щекотливых вопросов, оба решили всем своим видом показывать, что они-де страшно заняты или усиленно предаются благочестивым размышлениям.
Иньиго воспользовался вынужденной передышкой и погрузился в свои переживания. Со временем ему удалось осмыслить все, что было связано с девушкой из леса и последней с нею встречей. Он отделил свои воспоминания о физической стороне дела, о сплетенных телах, их выделениях, об истоме в груди и дрожи в коленях от душевных переливов и других своих чувствований. Любовь заставила тосковать по опасности, которой она его подвергла. Это восхитительное ощущение счастья, стремление быть лучше, дышать полной грудью, проживать каждое мгновение, словно единственное и последнее, не могло быть грехом. Иньиго убедил себя в том, что девушка была Божественным созданием, и вновь вернулся к теории о том, что голубой ангел преследовал его с единственной целью защитить от всевозможных бед и напастей. При этом он на случай маловероятной, но все же возможной ошибки продолжал перечитывать то, что говорилось о слабой половине рода человеческого в Священном Писании. Ему не давало покоя утверждение Екклесиаста, который открыто заявил, что женщина якобы горше смерти.
Как-то вечером Иньиго в поисках уединения зашел в церковь. В это время там находилось только несколько богомольных прихожанок, которые ставили свечи и возносили молитвы перед изображениями святых. Он сел на скамью поодаль и положил на колени Библию. Ему захотелось найти в ней какое-нибудь опровержение этого постулата Екклесиаста. Он был уверен, что если бы женщины и впрямь были так ужасны, то Господь не избрал бы непорочную Деву Марию, чтобы через нее прийти в этот мир. Он обдумывал это соображение, как вдруг вновь ощутил ее присутствие.
Май буквально распирало от важности сделанного открытия. Ей хотелось кричать о нем на каждом перекрестке. И это была слишком важная тайна, чтобы хранить ее за семью печатями. Нет, дело обстояло как раз наоборот: следовало незамедлительно сообщить обо всем Саласару и его единомышленникам. Она перебрала в уме различные варианты того, как это сделать. Можно было бы, например, притвориться раскаявшейся ведьмой и рассказать обо всем во время допроса. Но тут ей пришло в голову, что ее речи могут быть восприняты как бред одержимой или издевка над инквизиторами и в итоге она окажется в застенках секретной тюрьмы. И это теперь, когда ей стало известно, что Эдерра жива и находится в Витории!
Кроме того, ее охватила неуверенность в собственных силах. Она боялась появиться перед лицом Иньиго при свете дня. Во время их ночных встреч она оставалась под защитой полной луны с ее порождающим ощущение сна серебристым светом. И ей хотелось, чтобы возлюбленный навсегда запомнил ее именно такой: утонченной, воздушной, милой чаровницей. А вдруг обнаружится, что его никак не трогает ее присутствие? Что, если в силу самой рутинности допроса и следствия она покажется ему просто одной из многих, той самой серой мышкой, какой всегда и была в повседневной жизни, а вовсе не росой в садах мира, как ему показалось в ту ночь любви? Может быть, он ее даже не узнает! Вдруг отворот уже подействовал и он ее совсем забыл? Поэтому Май пришла к выводу, что лучше всего подстеречь послушника в каком-нибудь безлюдном и уединенном месте, где она с большой вероятностью сможет остаться неузнанной.
Она вновь начала следить за Иньиго де Маэсту и улучила момент, когда он вошел в церковь с книгой под мышкой. Она незаметно проскользнула в темный, насквозь пропахший сладковатым запахом ладана католический храм. Свет проникал в него через красочные витражи с изображениями Господа, ангелов и апостолов в праздничном облачении и медленно растекался по полу, сияя всеми цветами радуги. Воздух в церкви был пронизан голубоватым, едва заметным дымом, и только кое-где посверкивали в полумраке колеблющиеся огоньки свечей, словно путеводные звезды, специально зажженные для сбившихся с пути христиан.