— От Академии?
— Частный, конечно. Академия даже рядом не стояла. И не думай.
— Что, прикрывают вам поставки, дочка? — кикимора разглядела на свет знакомый вензель и довольно кивнула, сунув бумагу за пазуху, — Ну и времена пошли, ведьмы травы у кикимор покупают и у бабок в оплату берут… Что деется, что деется… Светлые себе последние мозги пережгли.
— И не говори.
— Директриса ваша не собирается закрыться еще лет на десять? В прошлый раз прям загляденье, как забегали. Скоко я спе-ци-а-лис-тов насмотрела! — она почесала морщинистую щеку под повязкой.
Да, говорят еще года три после возвращения Академии деньги текли рекой. Тогда светлые еще не пролоббировали закон о снижении ставки на бытовые сглазы, и пришлось, пришлось обращаться молодым и не очень специалистам, демонстрировать чирьи с прыщами и прочие последствия неумелой работы с низшими духами… и, главное, всю эту красоту отплачивать по ведьминской цене. На остатки той роскоши в Академии еще во время обучения Маркарет баню строили.
А потом все. Иссяк ручеек. Как раз к выпуску.
Маркарет безразлично пожала плечами.
— Да вроде нет. У нас же с колдунами партнерские программы, закрываться, так вместе. А у них ректор дурной — ему, мол, людей жалко, вы ж совсем обнаглеете без присмотра.
Не говоря уж о том, что он и сам светлый. Волшебник до мозга кости — некуда клейма ставить, чтобы чистого ангца не испачкать.
— Это да, — хмыкнула кикимора, — можжевельник не уберешь? Неудобно мне…
— Прости уж. Помиришься с хозяйкой, она уберет.
— Ты только сложных узлов не вяжи, — кикимора махнула рукой, растопырив пальцы куриной лапой, — у нее руки болят, тяжко будет.
— Священника пусть попросит. — отмахнулась Маркарет, но второй бант вязать не стала, — у нее ж после недели магии всегда неделя покаяния.
— Тоже дело, — согласилась кикимора, — подскажу, а то не догадается, дурища старая…
За бесцельным разговором они подмели избушку, перечистили кастрюли и даже чуть не побелили печь: ушлая кикимора притащила откуда-то ведро краски, и Маркарет, увлекшись, чуть не взялась за кисть, но решительно ее отбросила.
— От грязи-то мы и заводимся, — сказала кикимора, оттопырив заячью губу, — это тебе любой скажет. Ты смотри как неопрятно, вернусь же! Вся печка в саже.
— Так и я гарантий не давала, — улыбнулась Маркарет, — ты хозяину-то верни ведро, верни.
Кикимора только плюнула — и унеслась.
Маркарет закрыла дверь и села на крыльцо — ждать. Занимался рассвет, оглушительно щебетали птицы, и ветер трепал подол ее платья, неся с собой запах летнего луга и коровьего навоза.
За калиткой завозились. Солидно гавкнул баб Нилин пес. Так, для порядка.
— Ты, что ли? В упыри заделалась? — насмешливо крикнула Маркарет, — Пригласить тебя?
— Света в душу твою, поганая ведьма, — через щель в заборе просунулась изящная, почти женская рука, зашарила в поисках крючка от калитки, — никак кикимору все изгоняешь?
— Может, и изгнала.
Этот священник был очень юн. Настолько, что вместо усов у него были… усики. Иначе это жидкое светлое недоразумение Маркарет назвать не смогла бы. Даже хуже: он был так юн, что усиками этими искренне гордился. Кажется, даже отращивал. Ну, судя по длине крайних волосин.
Он был по-юношески же прыщав и нескладен, по-студенчески худ, и явно ничего тяжелее книги в жизни не поднимал. Маркарет старалась с ним не пересекаться, и потому не знала его имени, хоть в приход его направили пару лет назад.
Маркарет знала старого священника, которому этот сопляк сейчас должен был бы помогать зажигать свечи. Вот он был мировой мужик, со своими задвигами, но мировой. Носил свое одеяние степенно и с гордостью, и с «поганой ведьмы» разговоров не начинал: помнил времена, когда Церковь темных уважала.
Не то что это недоразумение, чье слишком длинное облачение волочилось в пыли, позоря всех священников мира и этого конкретно.
— Ишо один меня изгонять приперся! — взвизгнула кикимора под самым ухом, и Маркарет невольно дернулась, — ухожу я, ухожу. Пойдем, поганая ведьма.
— Пойдем, поганая кикимора.
Она едва успела отдернуть ладонь: не хотелось еще больше портить имидж и уходить с нечистью в лес как закадычные подружки, под руку. Кикимора не обиделась, просто пошла рядом, осторожно обошла священника по широкой дуге. Маркарет задела его плечом: просто так, настроение было дурное, хотелось показать, что зря он помешал ей спокойно подышать воздухом и коровьим навозом на крылечке баб Нилы. Куриц надо кормить, корову вывести к пастуху — вот тебе и выйдет вклад пальца божия в дело изгнания кикиморы.