В редкие моменты отдыха, как и раньше, Анна пряла на радость своего отца, но стоило всем в доме уснуть, она убирала пряжу подальше и садилась перебирать свои заговоренные камни и сушеные травы. На деревенском рынке Анна выпросила у отца несколько глиняных горшочков, якобы для побрякушек своих да Сибиллы, а сама тихонько отделяла листья от стеблей и тщательно просушив перемалывала их в почти порошок. Так запасы не занимали много места, но были гораздо ценнее и незаметнее огромных пучков травы, что раньше висели прямо под потолком в доме. Анна варила отвары просто так, некоторые даже приходилось выливать, потому что скопились уже в целые залежи в ее тайничке под половицей.
Но все это было не то. Ей хотелось, чтобы то, что она делает, приносило отдачу, но отец строго запрещал высовывать нос и стабильно преграждал путь к двери, стоило раздаться уже не жуткому, а вожделенному стуку.
Но все же пару раз ей удалось проскочить. Принесенные продукты Анна мудро распределяла так, чтобы отец толком и не заметил изменений. Скорлупу от яиц Анна приспособила к настойкам, что помогают при слабой кости, а крянки из-под молока относила в сарай, смешивая молока с утреннем удоем. Да и на ее счастье Сибилла с удовольствием уплетала двойные порции, так же как и она сама. Почему-то отца Анна стала боятся больше, чем реальной угрозы, но к счастью это мало ее заботило.
Люди потихоньку покидали церковь и дышать тут же становилось легче. Выдохнув, Анна поправила волосы, улыбнувшись застывшей на миг Сибилле. Сестра все поняла без слов. Быстро переместившись поближе к алтарю, Сибилл сложила руки лодочкой почти у самых губ и с силой зажмурившись, активно зашептала.
Если бы молитвы могли спасти их мать, Анна не переставала бы молиться. Если бы они могли спасти хоть кого-нибудь. Но, конечно, Анна могла так думать, но никогда не произносить вслух. Не дома, не тем более, на людях.
— Анна, — Норман остановился около девушки, а та быстро поднялась с места, смиренно склонив голову, — что-то тревожит твою душу?
— Благословите, отец настоятель, — опустив взгляд в пол, привычно уже прошептала Анна, — я стараюсь не впадать в уныние, но простит Господь мою грешную душу, иногда моя ноша кажется мне слишком тяжелой.
Мандраж, что практически парализовывал ее в детстве, теперь был редким гостем. Да, ей все еще было жутко от то и дело снующих вокруг церковников, но теперь она видела главное. Они, словно собаки, которых натаскивают выслеживать добычу, чуяли страх. Чем больше боишься, тем сильнее прокалываешься. А Анна, несмотря на весь появившейся в ней скептицизм, все еще была верующим и богобоязненным человеком. Она знала, что не совершает ничего плохого и не лезла туда, где чистая энергия граничит с темной магией. Анна понимала суть и важность течения естественных процессов и не противилась их.
По крайней мере, так считала она сама.
— Как здоровье вашей матери, дитя мое? — вкрадчиво спросил Норман, а Анна улыбнулась, выпрямляясь и находя взглядом Сибилл.
— Сейчас для нас хорошо просто то, что она до сих пор с нами, — сдержанно улыбнулась Анна, — спасибо за беспокойство, отец настоятель.
Сибилла перестала молиться. Сейчас она просто сидела, глядя перед собой, а на ее щеках при свете свечей блестели прозрачные полосы. Сердце Анны сжалось и она тяжело вздохнув, прислоняя ладонь к груди.
— Я молюсь за ее здоровье, дитя мое, — вкрадчиво произнес Норман и Анна замерла, сосредотачиваясь на каждом произнесенном им слове, — и каждый раз спрашиваю себя, что этим хочет сказать нам Господь?
В ушах Анны застучала кровь, заставляя давно забытые страхи всколыхнуться внутри. Сцепив руки в замок, Анна посмотрела прямо в глаза Нормана.
— Я не считаю возможным даже размышлять об этом, отец настоятель. Лишь благодарю Господа, что дарить мне и Сибилл еще один день рядом с нашей матерью, — максимально точно подбирая слова, отчеканила Анна.
Норман вздохнул, отводя взгляд куда-то в сторону, но от этого напряжение лишь усилилось.
— Странно, Анна, — едва слышно прошелестел он, а Анна судорожно сглотнула, — ведь я всегда считал, что твой грех не уныние, а гордыня.