Глупая. Глупая-глупая ведьма.
***
Завтракать я на кухню спустилась еще до рассвета, практически всю ночь провалявшись без сна. Так что с первыми лучами солнца была уже возле приснопамятного стула у развалин княжьего терема, пусть пешком, по обычным улицам навьей столицы добираться пришлось больше часа.
Но каким же было мое удивление, когда вместо тишины и спокойствия меня там ждала самая настоящая очередь за амулетами. И князь собственной персоной.
– Это, – князь указал на мешки и ящики у своих ног, – плата, а заодно и необходимые ингредиенты, за твой труд. Отдельно с них ничего не бери. Понятно?
Я кивнула.
– Со всеми спорными вопросами обращайся ко мне лично с помощью этого. – Протянул синий кулон-кристалл размером с мой мизинец на длинной серебряной цепочке. – В руке сжала, обо мне подумала, образ перед глазами увидела, мысленно, что хотела бы сказать, как можно четче подумала.
Снова кивнула, изо всех сил стараясь ни на лицо, ни, не дай бог, в глаза ему не посмотреть.
Хватит, Катерина. Угомонись уже! Сколько еще нужно боли, чтобы до тебя, наконец, дошло?
Некоторое время погипнотизировав меня тяжелым взглядом, князь, так больше ничего и не сказав, ушел тропой. Я кулем упала на свой стул. Закрыв глаза, глубоко вдохнула. Выдохнула.
– Кто первым будет? – Заставив себя улыбнуться, посмотрела на собравшихся.
– Я! – Гордо выпятив грудь размера эдак пятого, ко мне подошла та самая повариха. – Мне от ожогов и чтобы грязь не липла, на подогрев воды и…
– Стоп-стоп! – Нахмурилась. Так мы каши не сварим. – По одному амулету в день.
– От ожогов! – мигом сориентировалась женщина. – Не было и дня, чтобы я у печи чего-нибудь себе не прижгла. Сил уже нет никаких. Я и смотрю, и аккуратно стараюсь, и все равно…
Она все говорила и говорила, а я даже вспомнить, что там в книге ведьминой на этот счет писалось, не пыталась. По наитию, рассмотрев, что именно мне князь притащил, принялась ТВОРИТЬ. А закончив, вызвала небольшой язычок пламени и под завороженные взгляды собравшихся поднесла к собственной коже. Амулет нагрелся, но кожа осталась невредимой.
– Вот! – гордо протянула изделие кухарке. – Пользуйтесь на здоровье и радуйте нас вкусняшками.
– Ой, спасибище! – Женщина, прижав амулет к груди, едва не расплакалась. – Вы вечером приходите, уж я вас отблагодарю!
– Следующий! – состроив морду кирпичом, дико смущаясь, позвала я.
И радостно было на душе, и тоскливо, и… правильно. Впервые в жизни я ощущала себя на своем месте.
До самого обеда я трудилась, ощущая, как капля за каплей меня покидают магические силы. Это трудно объяснить. Словно у тебя есть рана, которая едва-едва, но кровоточит. Словно в каждый созданный амулет я передавала каплю вот этой самой крови, вкладывала частичку себя.
Когда же солнце встало ровно по центру небосвода, около меня остался лишь один домовой. Старый-старый. Седой, словно лунь. Его борода, заплетенная во множество косиц, касалась земли у обутых в лапти ног, а глубоко посаженные глаза казались тлеющими угольками. Он ничего не требовал, ни о чем не просил. Пришел несколько часов назад, встал в сторонке и просто наблюдал. Цепко и пристально, то и дело в глаза заглядывая и губы поджимая. Недоволен явно, а чем и не понятно.
– Вам амулет сделать? – спросила у него, втайне надеясь на отказ. Устала.
Он покачал головой, причмокнул губами.
– Что же ты творишь, глупая? – Спросил у меня старческим хриплым голосом. – Тебя же ведьмы со свету изведут, когда узнают.
– Почему изведут? О чем узнают?
– Молодая ты еще. Молодая и глупая! – подойдя поближе, припечатал он. – Где это видано, чтобы ведьма домовому помогала? Чтобы как к равному к нему относилась? Мы порабощенный мелкий народец. Мы слуги, рабы, невольники. Мы не можем жить без хозяина, без привязанного дома, без очага. Не можем отказаться выполнять приказы. Даже умереть без дозволения не можем: так духами и маемся, пока не упокоят. А ты? Добро глубоко в душе прятать надобно, ведьма. Чтобы никто-никто, никогда-никогда. Его же вырвут и растопчут вместе с сердечком твоим. А ежели нет, чтобы защититься, убивать тебе придется. Сумеешь?
И я поверила домовому. Вот так сразу и безоговорочно. Что-то было такое в старческих глазах, жестах, мимике… Ему невозможно было не верить.
– И что делать? – спросила растерянно.
– Кхе, – развеселился дед. – Так знамо что: хочешь мира – готовься к войне.
– А князь? – Я невольно посмотрела на лежащий рядом посох. – Он ведь поможет?
– А что князь? Он лицо официальное, в женские свары влезать ему не положено. Пока не умрет кто-то, пока сильного вреда не причинят, руки у князя связаны. Но когда смерть уже состоялась, как-то поздно кулаками махать, не так ли?