По дороге к охотничьему домику я действительно занималась обучением Гансика, указывая ему различные травы и рассказывая о их свойствах. Шкода внимал широко раскрыв глаза.
— Вон, видишь, — говорила я ему, — травка ветвистая с розово-сиреневыми цветочниками? Это сухоцвет, там где он растет глина к поверхности земли близко выходит. Пока цветет, можно собирать — у него кроме корня все на отвары идет. От сердца помогает, при изжоге, просто чтоб успокоиться. Если бешеный зверь укусит тоже пить можно.
— Чтоб самому не сбеситься, да?
— Угу. А при зубной боли рот его отваром полощут. А вон, глянь, лопух. Как думаешь, для чего нужен?
— Ну, если в лесу до-ветру приспичило… — смутился Гансик. — Листья большие, мягкие. Очень удобно.
— Очень удобно. — передразнила его я. — Да им чего только не лечат. Корни, если их по осени собрать да настоять, и кровь чистят, и от жара помогают, чтоб с потом болезнь выдворить, и камень из почек гонят. Снаружи этим же настоем от зуда, прыщей, лишая и радикулита мазаться можно. Волосы полезно таким отваром полоскать — чтоб не облысеть как герр Захуэр. А листья, если их размочить, получше подорожника будут на раны и ожоги.
— Ух ты… Настоящая эта… панацацка!
— Панацея, горе луковое. А вон, гляди, ревень цветет.
— И что из его цветков делают?
— Из цветов только венок. А вот если корни высушить и истолочь, то от запора очень хорошо помогает. Дня два с горшка люди не слазят — так полоскает.
— И ты все-все травы на свете знаешь? — восхитился Гансик.
— Все никто не знает. — вздохнула я. — Земля большая, травы везде разные растут. Какие-то я никогда не видела, о каких-то даже и не слыхала. Но вот те, что растут от сих пор до центральной Италии и от середины Меровенса до мадьярских границ, это да. Знаю все.
— А вон это чё цветет?
— Икотник. Если в воде настоять, то от икоты помогает. А коли этот настой с медом развести, то поить этим надо тех, кого зверь бешенный покусал.
— А это вкусно?
— Все вкусные лекарства медикусы сами съели, одни невкусные остались. — хмыкнула я.
— Фу. — шкода смешно сморщил нос. — Не буду давать себя кусать зверям.
— Это правильно. Ну, пришли вроде. Вон и охотничья заимка.
Заимка, это конечно сказано было громко. Потемневший от времени деревянный домишко, знавший гораздо лучшие времена, с покосившимися стенами и прохудившейся крышей. Никто его не пытался чинить уже Всевышний знает сколько лет — зверь-то из окрестностей Кирхенбурга давно ушел. Только изредка припозднившиеся грибники находили в нем убежище от непогоды, однако же сезон сбора грибов еще не начался, так что ожидать кого-то в гости нам не приходилось.
У чудом уцелевшей коновязи стояли две жалкие клячи, по сравнению с которыми приснопамятная Бочка, в день ее покупки, казалась арабским скакуном. Рядом расположилась вместительная телега.
«Боже, — мысленно простонала я, — неужто фрау Хельга, чтоб ей крапивой подтереться, решила сэкономить?»
Сама моя наставница наблюдалась на лавочке у входа в избушку, с иглой и нитью в руках, занятая починкой целого вороха ношеной мужской одежды.
— Явились — не запылились. — прокомментировала она наше появление.
Да-а-а-а, годы характер не улучшают… А портить им и так было нечего.
Чтобы Басмиони, если ему того хочется, не стал в доску своим для всех сослуживцев за пару дней — такого не бывает. Я скорее уверую в зороастризм, чем в то, что супруг фрау Хельги, пятью пять прыщей ей на всю морду, не сдружится с баронскими дружинниками.
Ничего в этом удивительного, на самом-то деле, нет. Басмиони, во-первых, боец очень сильный, во-вторых, весельчак и балагур, за словом в карман не лезет, в-третьих, знает такое множество солдатских баек и побасенок на самые разные темы, что может приплести их к любому случаю и каждого заболтать, а в-четвертых, далеко не глуп. Причем неглуп настолько, что умеет это скрывать. Ну, и в-пятых, у него огромный военный и житейский опыт, в отличие от большинства баронских горе-вояк.
Так что к моему возвращению в Кирхенбург (ближе к полудню и через другие ворота, где сказала страже, что Гансик-то давно уже в городе), сигнор Витторио уже прочно обосновался на должности души компании в среде дружинников фон Блонда. И, стоило Басмиони пожаловаться на зубную боль, как его немедленно отправили к «местной ведьме, которая выглядит словно молодуха, хотя, на самом деле, еще с Карлом Великим шашни водила». Еще и проводить порывались.
Ну, наш-то бывший сержант охотников провожать враз отвадил, намекнув, что зубы-зубами, а если выглядит ведьма молодухой, то… Хорошо, фрау Хельга, чтоб она семерых ежей родила, этого не слышала.
Получив необходимые зелья, которые мы с моей наставницей подготовили, Басмиони неторопливо выпил у меня душистого травяного настоя, после чего был выпровожен за дверь лавки с метанием в его сторону пустого горшка и пожеланием провалиться, слышимое на всю улицу. В ратушу Витторио возвращался ухмыляясь и, до темноты, уверена, кормил народ небылицами о том, как он едва настоящую ведьму не поимел.
Я же остаток дня старалась делать вид, что ничего не происходит, готовила зелья, вела торговлю, на ночь закрыла лавку…
В «волчий час», перед рассветом, когда спать хочется особенно сильно, я прокралась к городской стене. Хотя, стеной ЭТО назвать можно было лишь весьма условно.
Кирхенбург, городишко небольшой, едва ли больше чем на шесть сотен домов, и фортификации у него соответствующие — обычный частокол в два человеческих роста, со смотровыми вышками и несколькими помостами для лучников, днем просматриваемые, ночью пустые и темные. Перебраться изнутри через такое, с позволения сказать укрепление, это как в носу поковыряться. Дожидаясь Басмиони и магов, я забралась на такую площадку, закрепила веревку с узлами, и принялась ждать. От меня теперь ничего не зависело, и если сигнор Витторио не справился… Laudenta Maria Cristos, это будет конец всему.
До рассвета оставалось еще достаточно долго (хотя иссиня-черное, изукрашенное мириадами звезд небо уже самую капельку и посветлело), когда на улице, ведущей к моему укрытию, замелькал свет ночного фонаря. Сердце моментально ушло в пятки, а по всему телу выступил холодный пот — в конце-концов, это вполне могли быть не Басмиони и маги, а спешащие по мою душу гвардейцы барона с ландскнехтами сэра Готфруа, если наш план провалился, и бывший сержант попался при попытке освободить Метробиуса и Адонаиса.
План-то был, в общем, простой и немудрящий, в лучших традициях сигнора Джованни, утверждавшего, что чем план сложнее, тем больше шансов на то, что он не будет реализован. Мы с фрау Хельгой, разгрызи ее Бог, подготовили травки, дым которых действует успокаивающе почище любой валерианы — несколько вдохов, и спишь аки младенец, — и Басмони оставалось всего лишь подбрасывать мешочки с тлеющей «Сонной соломкой» к ногам караульных.
Ну, это сказать легко — «всего лишь». На самом деле умудрись-ка неслышно красться по темным коридорам и лестницам в полном вооружении, ни на что не налететь в темноте, не звякнуть амуницией, забросить мешочек именно туда, куда надо, успеть удержать падающие тела, чтоб грохота не было, да еще и самому умудриться не надышаться дымом. Не говоря уже о том, что нужно следить за тем, чтобы тлеющий трут не погас. Впрочем, сигнор Витторио, как он сам выражается, «не первый год замужем», однако на любую старуху проруха случается, даже на такого опытного вояку как Басмиони. Однако ж — обошлось. В неверном свете луны и звезд я смогла разглядеть три тени, спешно приближающиеся к моему убежищу и жмущиеся к стенам, словно скрываясь от кого. Впрочем, почему — «словно»? Так оно и было. По мере их приближения я уже явственно могла различить, что это те кого я дожидаюсь. И что купить мужскую одежду было довольно здравой идеей, потому как Метробиус и Адонаис щеголяли голышом. Я даже засмотрелась немного. Лоли и так мужчина достаточно рослый, а тут еще и развитые грудные мышцы, поросшие шерстью, кубики пресса, а ноги… мммммммммм… Мужчина-сказка. Где мои глаза были, когда фрау Хельга, стерва злоязыкая, меня к нему сватать пыталась, а?