- Встречались мне люди что, животным стремились подражать. Два брата. Были они и смелы и умны, но и забавы у них не отнять. Надоела им людская суета и работа и покинули родной дом. В лесу они поселились и постепенно отказались от своих шалашей, готовой пищи и костра. Души их отошли далеко от всего, что делало их людьми. Братья научились превращаться в длинномордых охотничьих псов. Стали они гонять лесную живность, грысть им глотки, а после в личине человеческой, за доброй беседой, отделять ногтями плоть от кости и поедать сырое мясо.
Братья были дружны, и это не история где они позже станут врагами, они останутся товарищами до самого заветного конца.
И нет ничего лучше чем беззаботно проживать в мохнатой шкуре где под черепом не одной осмысленной заботы. Но. С тех пор развилось немало подобных существ, что предпочли жить в двух личинах и живут они очень мирно хоть и многие их презирают. Ограждает их трезвый рассудок лишь человеческий облик в который они всегда возвращаются, тёплый кров в тени деревьев, общество носящее одежду ( хоть и из выделанного меха) и горячий ужин в кругу у огня.
Тогда же те братья были теми немногими, оттого и обучить их было некому. Постепенно речь их стала отрывистой и прыткой, как лай, а сознание расплывчатым и узким. Их стало тянуть к добыче даже с человеческой головой. Мысли их всё чаще стали заплывать алым инстинктом и всё чаще перед едой мех не сменялся людской кожей. Вот, что делает с существом поедание сырой плоти. В конечном итоге они потеряли сознание и не вернулись из собачьих обличий. Ведут они существование и не счастливое и не гнетущие, у зверей нет на это чувств и времени. Их разум растянулся в треугольник из голода, сытости и страха, им не о чём думать. Так и остались они в том лесу и бродят там средь кустов в поисках добычи. И как только они полностью приняли свои четыре лапы и позабыли когда-то принадлежащие им две ноги, так сразу и померли собачей смертью, разорванные медведем.
Племена оборотней обожествляют зверей. На каждый вид и сорт у них есть святой и каждого они чтут. И есть у них поверье, что если при жизни ты был смел, хитёр и ловок то одно из этих божеств которому приглянется твоя душа дарует тебе свое бессмертное тело, чтоб ты познал покой от людских дум и проблем. Эти же братья ни в чём друг-другу не уступали, поэтому божественный зверь разделил свое тело на двух близницов. С тех пор об этом божестве упоминают лишь во множестве, как созвездие гончих псов на небосводе.
- Так эти братья стали божествами? - Вопросила госпожа.
- Нет. Они лишь пользуют тело божества. Точнее божеств.
Госпожа кивнула. Рука её невольно потянулась к карману платьица, где всё ещё лежали конфеты. Ей захотелось ещё раз угостить Сестрицу, которую она уже считала свое подругой. Но карман тоже был запачкан кровью поэтому достав на ладонь оставшиеся конфеты она скривилась и отложила их подальше. На стол также со звоном упал осколок стеклянного шара. Он был прозрачного зелёного цвета. Сестрица задержала на нём заинтересованный взгляд. Она плеснула на него водой смыв кровавые потёки и взяла со стола.
- Ты носишь с собой витраж. - Сказала она перебирая его в пальцах. Это не было вопросом.
- Это был стеклянный шар - Поправила госпожа.
Сестрица пропустила эти слова мимо всё рассматривая зеленоватое стекло. Она вдруг вновь легонько улыбнулась - Сестрица вновь вспомнила очередную историю. Перед рассказом она немного помолчала сделав большой глоток воды. Глаза её скользнули по хрусталю в раздумье.
- Когда случайность стекло ваяла непрозрачное, когда получали в дар покойники игральные дощечки, а по небу проезжала колесница, заявился ребёнок на свет - Сестрица глянула на госпожу, голос её звенел. - Родители его которым власть дана от бога, от духа и света, всегда честные, светлые и благочестивые, пришлись друг другу роднёй. Сохранение святой крови - знамя, что несли они сквозь поколенья от чего лица на троне сменялись почти также быстро как снимали и вешали эти самые тряпицы на флагштоках. И ребёнок от того же был уродлив и глуп. Был он мужчиной или женщиной время начисто стёрло как и его пребывание в нём. Осыпали ребёнка богатствами и явствами, что были на вес самых тяжёлых брильянтов, и проживал тот в родительских владения и ступал по золотым песчинкам.
Ребёнок у царственных родителей был единственный, а от того самый желанный и были родители стары, и уже ни надеялись породить кого-небудь ещё. Годы шли. Колесница объезжала небосвод двухтысячным кругом, ребёнка стали учить. Из-за уродства речь поддавалась едва сносно, как прежде и родителям его, но был он отличным от них. Был он уже старше, но науки также проходили мимо его головы. Ребёнок рос...но не взрослел, оставался ребёнком в уродливом подросшем теле. И вот... с трудом переполз он десяток лет, сидел он у ног стареющих родителей, что поучали его государственности ,а дитя казалось умом вполовину меньше своего роста. Стали прятать наследное дитя от народа, а гнев народа будет страшен, коль заметят не умелость будущего правителя. И прятал родители слёзы свои за морщинистыми ладонями и кланялись богам и образам первых правителей лики которых ещё не исказили свешено кровное уродство и просили о чуде. Но годы шли, колёса колесницы вертелись, родители чахли, и ребёнок вместе с ними. Кривые ноги его ослабели и перестали сносить его вес. Калека лежал в богатых покоях и стеклянным взглядом созерцал блеск сокровищ ему принадлежащих, но не мог даже до них дотянуться. К нему представили слуг, что обмывали и убирали за ним, а также развлекали. А чем можно развлечь такого человека? Они читали ему древние письмена, которых он даже не понимал. Взгляд его был направлен в пустоту и беспричинно улыбался.