— Ну да, — продолжал Алекс все так же неторопливо. — Он-то и объяснил нам все нашим невежеством, сказал, что ведьмы не при чем, что мужья умирают случайно. Что невежество и явилось причиной, отчего Сакристину с дочкой прогнали из Тарзской волости.
— Из Тирзской? — переспросил Валдис.
— Нет, из Тарзской, — хмуро повторил Алекс.
Валдис посмотрел на Екаба. Лицо друга оставалось непроницаемым.
— Видишь ли, — примиряюще сказал Екаб, — я не могу принять ничью сторону. Знаю только, что второй муж Валлы Альберт Ракуп был настоящий силач. На утро после свадебной ночи одной рукой оторвал от земли «Фордзон» за задний мост. Ни разу в жизни не болел.
— Верно, — подтвердил Алекс. — В те годы со всех шкуру драл — колхозным трактором распоряжался, как своим. Не было на него управы, только старого Стипниека и признавал.
— Не отвлекайтесь, про ведьму рассказывайте, — напомнила жена биолога. — Так что там было в Тарзской волости?
— Ну, так вот. Альберт Ракуп, богатырь этот, за всю свою жизнь врача в глаза ни разу не видел, а умер и девяти месяцев не прошло после свадьбы, — продолжал Алекс. — Он был третьим по счету, о которых знали…
— Отчего он умер? — спросил Валдис.
— Теперь ты, Уллук, рассказывай, пусть ученые познакомятся с фактами, — кивнул Екаб побагровевшему от выпитого соседу Алекса.
Тот глубоко вздохнул, допил стакан до дна и начал:
— Муж бабки Сакристины Репниек умирал медленно. Высох, весь сгорбился, глаза провалились. Местный доктор не знал, что и думать. Решили, чахотка. А случай этот был первый, потому никому и в голову ничего не пришло, смеялись только: холостяк-то старый слабаком против молодой жены оказался. Ему, вишь ли, в день свадьбы ровно тридцать семь стукнуло. Помню, пришел он как-то ко мне — месяца четыре после свадьбы прошло. Не шутил уже, не смеялся, все только охал да вздыхал, как старуха. Спрашиваю, каково ночью-то рядом с красавицей Сакристиной? Видишь ли, дело в том, что я и сам к ней прицеливался, когда со своей старухой поцапался. Так что любопытно было, много ли упустил. Он на меня посмотрел эдак странно и большой палец поднял. Вот тогда-то я и подумал в первый раз, что Репниеку крышка. Так и случилось. Может статься, Сакристина и довела его до смерти — у него, вишь ли, росток-то жизни без употребления, как говорится, давно зачах. Но и тут бы никто ничего не подумал, если бы сама Сакристина в бреду — она вскоре после похорон мертвое дитя родила — в бреду-то и не сказала бы: «Как родилась ведьмой, так ведьмой и умру», вот и Ольга моя слыхала.
Седая женщина, сидевшая рядом с Уллуком, согласно кивнула, и сердце Валдиса сжалось от страха, под ложечкой екнуло. Значит, проклятье преследует эту семью в течение трех поколений.
— И вам хватило этих сказанных в бреду слов, чтобы поверить? — возмутился Валдис.
— Видите ли, молодой человек, — повернулся Ул лук к Валдису, — есть где-то предел, за которым всему, что видишь и слышишь, надо верить. Ведь на то и даны нам глаза и уши, чтобы видеть и слышать.
— Даже если увиденное противоречит разуму, — резко оборвал его Валдис.
— Ты на лучшего моего соседа голос не повышай! — полушутливо одернул Екаб друга.
Валдис сердито глянул на него, но все-таки сдержался.
— Видишь ли, юноша, — продолжал Уллук доброжелательно, — когда бабушка Венды Сакристина появилась у нас с двухлетней Валлой, матерью Венды, никому и в голову не приходило считать их ведьмами. Но когда люди спрашивали ее, откуда она, Сакристина всегда отвечала одно и то же: издалека, мол, я и сама толком не знаю. Иной раз покажет рукой на север, в эстонскую сторону, иной раз — на юг. Ну тут люди и заговорили. «Видно, зло какое сотворила, коли скрывается». Находились и такие, кто пытался пристыдить говоривших, потому что сама-то Сакристина с виду была человек, который и мухи не обидит. Не так-то быстро мы, сынок, поверили в сглаз. Я и сейчас, случается, думаю, что никакого колдовства нет, но ведь и на правду глаза не закроешь. Никого из своей родни на похороны Репниека не позвала, будто и нет у нее никакой родни, будто на свете она одна-одинешенька. А после войны, когда людей с мест насиженных согнало, дошли до нас слухи, что в двадцать восьмом году из Тарзской волости ведьм прогнали, а жили они в избенке на краю леса, на государственной земле, и мужей своих морили. Обвиняли все больше молодую, теперешнюю бабку Венды, Сакристину, которая трех мужей похоронила. В волости тогда мужиков мало осталось, а ведьма красивая была, да просто красавица, а так как времена настали, как говорится, демократические и просвещенные, то и четвертый нашелся, который готов был жениться на ней. Вот тут-то вся родня этого парня, а были они богатые все хозяева, и воспротивилась, подкупили они волостного старосту да полицию, чтоб прогнали ведьму на веки вечные. Ну, местные власти и велели им в две недели управиться, домишко продать да барахло. А они за три дня успели — молодая-то, Сакристина с младенцем, ушла, а старуха повесилась на дверном косяке — не хотела с родными местами расставаться…