Всё то время, что цыганенок провел в их семье, Алина жила, стиснув зубы, повторяя себе, что терпит ради Симы. Остановить мальчика можно было только физически. Слова он, конечно, тоже понимал, но не желал принимать их во внимание. Любимым его развлечением было стаскивать вещи на пол – с вешалок, полок, кроватей… Он устраивал себе что-то вроде гнездовья, если же его пробовали схватить – с хохотом убегал. Изловить его стоило большого труда – это было главной его забавой – носиться до дому, все круша на своем пути. На пол летела посуда, горшки с цветами, карнизы, на которых висели шторы…
Весь тот уют, который Алина так тщательно продумывала, создавала, поддерживала – ушел в небытие. Соседи по нескольку раз в день приходили жаловаться на шум и грохот.
— У вас в роду были сумасшедшие? — спросила Алина у мужа и пояснила, видя его недоумение, — Ну, если это и вправду твой сын… Или ты допускаешь, что это все – норма?
Он только пожал плечами. Он пробовал убирать за ребенком, но делал это неумело – просто сгребал с пола вещи и запихивал их шкаф грудой, вешал заново карнизы и грозил Бару пальцем:
— Нельзя трогать!
Но тот лишь хохотал, будто папа сказал что-то очень смешное.
Эти несколько дней Алина прожила как в осажденном лагере. Она почти перестала готовить – приносила из магазина то, что можно было съесть сразу – колбасу, сыр, пироги…И по вечерам ходила к Оле, навещала кота, который тут блаженствовал в безопасности, пила кофе – приятельница добавляла в него толику коньяка – и это было совсем не лишним. А когда собиралась домой, у нее было чувство, что она идет на фронт.
Наконец, настал вечер, когда Николай сказал Алине:
— Завтра за ним приедут.
Они сидели в кухне, оба вымотанные донельзя.
— Ты ему сказал? — уточнила Алина.
— Еще нет. Может быть, когда придут эти люди, тогда и….
— А ты представляешь, что может быть? Если он не захочет идти – то устроит такую истерику, что ее запомнит весь дом. Может, нужно как-то заранее его подготовить? Или ты трусишь?
Николай посмотрел на нее взглядом, который можно было назвать испепеляющим, но Алина не опустила глаз. В них тоже читался вызов.
— Бар, иди сюда!
Мальчик прибежал с подушкой в руках. Он только что разодрал ткань, и теперь его страшно забавляли летящие белые перья. Он подбрасывал их вверх, дул на них – и был счастлив.
— Завтра тебя отвезут в специальный дом, где живут дети, — начал втолковывать ему Николай.
— Не хочу!
— Там большие комнаты, много игрушек. Много мальчиков и девочек, с которыми можно играть. Ты поедешь…
— И ты, — мальчик ткнул пальцем в Николая.
Тот беспомощно оглянулся на Алину, но она лишь кивнула – мол, продолжай.
— Я буду к тебе часто приходить, — продолжал Николай.
Алина поймала себя на том, что никогда раньше не слышала у мужа такого мягкого тона.
— Буду приносить тебе что-то вкусное… тоже куплю игрушки.
— Это она, — сказал мальчик.
— Что?
— Это она меня прогоняет! — цыганенок ткнул пальцем в Алину.
Взрослые растерянно переглянулись. До этого мальчик говорил отдельными словами: «Дай», «Почему?», «Хочу!» «Не буду»… Что в его голове происходит, если он сделал такой вывод, причем оказавшийся удивительно верным?
— Ты немного там поживешь, а потом вернешься к нам, — торопливо начал успокаивать его Николай.
Но Бар, стоя в трех шагах от Алины начал что-то бормотать, не спуская с нее глаз. Причем это были не бессвязные звуки, а какой-то неведомый язык. Пальцы мальчика сплетались то в одну, то в другую фигуру, его глаза обжигали Алину.
Молодой женщине вдруг сделалось так страшно и одновременно тоскливо, что впору руки на себя наложить.
— Прекрати! — она невольно взвизгнула.
Но Бар все бормотал, и тон его становился все более угрожающим. Алина вскочила. Не выдержал и Николай. Он схватил ребенка под мышку и вынес его из кухни, плотно затворил дверь. Мальчик начал кричать, и Алина зажала уши ладонями.
Ночью ей приснился кошмар. В дом зашли утопленники. Их было двое. Она слышала их неверные – как у зомби – шаги по коридору, шлеп-шлеп. Звук падающих капель, с их одежды и волос. Вот открылась дверь, и они уже на пороге, она видит из спутанные волосы, смешанные с водорослями, позеленевшие лица. И слышит собственный крик – сдавленный, нечеловеческий.
Николай разбудил ее. Он был испуган – никогда прежде она не кричала так. Сама же Алина не помнила, когда прежде она испытывала такое чувство благодарности к мужу.
А еще Алина поняла, что медлить нельзя. Утром она встала раньше всех, быстро пожарила картошку, заварила чай и сказала мужу:
— Мне нужно уйти, и, наверное, на целый день.