И я представляла, что когда-нибудь на краю площади остановится карета, запряженная лошадьми. И я буду знать, что это для меня…Пусть никто даже не обратит на нее внимания. Но для меня это будет – как алые паруса, что ли…И там будет человек, которого я ждала всю жизнь. И когда мы поедем прочь… от этой площади… по темным улицам, то может быть – поедем сквозь время… И будет дальше старинный город, такой, как Петербург…И никакого дня сегодняшнего, только какой-нибудь восемнадцатый или девятнадцатый век… Дом с чугунными решетками, и лестницы там с низкими ступенями, чтобы по ним могла подниматься дамы в длинных платьях со шлейфами. Вот такая мечта, которая уж точно не может сбыться…
- Понятно, - сказал он.
Аня же, закончив разговор, отчетливо представила, какой контраст ждет ее – по сравнению с той картиной, которую она только что нарисовала.
Она уже представляла, что ее ждет. Фёдору всегда хотелось соединить то, что априори соединить нельзя. Власть над женщиной и чистую любовь, хамство и величие, благородство старины и трафарет современности.
Будет дом – какого-то там века, который он купил. Восемнадцатого… девятнадцатого…Стены метровой толщины, не дом – крепость. И колючая проволока на заборе. Аня такое реально видела в одном загородном особняке. Витками намотанная поверх высокого глухого забора колючая проволока. Это так органично вписывалось в характер Фёдора, что Аня не сомневалась – будет непременно.
Старина снаружи, и «Икеа» внутри, жена - балерина, которую можно показывать гостям, гордясь ею. Но дома ей придется ходить, точно призрак, и ничем не раздражать его, потому что женщины для Фёдора не имеют права голоса. Сочтет ли он когда-нибудь, что она выплатила свой долг? Отпустит ли ее на все четыре стороны? Или ей настолько тесно и тошно станет в его клетке, что она уйдет раньше – куда-нибудь на тот свет?
Все несыгранные ею роли, всё отобранное у нее счастье – будут на его совести. Но вряд ли он заметит это…
А призрак… Наверное тогда, от стресса, у нее случилась галлюцинация… Вот и всё.
За два дня до Нового года Аня получила от Фёдора смс-ку: «На праздник уезжаю по делам. Потом вернусь за тобой».
Она перевела дыхание, получив эту отсрочку. Интересно, а приговоренные к казни радуются, если ее перенесут на денек-другой?
…И вот он настал, день, когда в школе искусств отмечали праздник – тридцатого декабря у детей начинались каникулы. Последний предновогодний вечер. Аня шла по школьным коридорам – и не узнавала их. Обычно в этот час тут горел свет, и нужно было вести себя чинно – не дай Бог пробежать, тут же нагорит – если не от преподавателей, так от самого завуча. А сейчас – тут была полутьма, и слышался смех, и чей-то легкий бег, каблучки по ступенькам. И мерцали те же нити золотого и серебряного дождя, и всё было в предвкушении сказки. Точно она вошла, и вот-вот скажет свое слово.
Аня могла прийти на спектакль простой зрительницей – все хлопоты о юных артистах брала на себя Марина Степановна, руководившая театральным отделением. И Аня села на последнем ряду, с краю, там, где розовым маслом отливали складки шелковой шторы.
Спектакль – ничем особо не примечательный, обычный школьный спектакль, которому умилиться могли лишь родные учеников – а другой публики в этот вечер в зале не было – отчего-то так тронул Аню, что она заплакала. Тихо, не привлекая ничьего внимания, просто слезы текли по щекам, и лишь один раз она промокнула их краем шторы.
Это была последняя сказка в ее жизни… Без сомнения. Весь месяц она уходила с репетиций последней, а сейчас, когда ей нужно было дождаться конца спектакля – поздравить ребят, и остаться с ними на чаепитие, она незаметно ушла, как раз, когда шла финальная сцена – Стойкий оловянный солдатик и Балерина прильнули друг к другу, а танцовщицы кружились вокруг них с алыми лентами, изображающими огонь. Герои сгорели в нем, такова была злая воля Тролля.
Алексей не звонил уже несколько дней, и Аня знала, что Новый год ей предстоит встречать как обычно – одной.
Утром, как всегда начала она делать особую балетную гимнастику, которая занимала у нее больше часа, но Аня старалась не давать себе послаблений даже во время болезни. А сейчас подняла по привычке руки, поднялась на цыпочки – и подумала: «А зачем? Раньше было страшно потерять форму- а теперь, кому она нужна, эта форма?»
Днем она неожиданно для себя уснула, и это было хороша, потому что впереди ее ждала ночь, и Ане хотелось и встретить ее – и проводить, дождаться утра.
Разбудил ее звонок мамы. Как всегда, мама ни о чем не знала, да и не хотела знать, слишком больно было бы ей расстраиваться, и Аня ее берегла. Мама позвонила, чтобы поздравить, и задать дежурный вопрос: