Прах перенесли в саму церковь, и дверь в нее закрыли навсегда. Говорили, родич знал судьбу воров, что расправились с ведьмой, и конец каждого из них был страшен. Две линии прервались навсегда, и лишь один из душегубов оставил потомство.
Но ведьма перед смертью успела сказать, что проклятие ее будет жить в веках, и родич боялся за себя. Боялся так, что не просто запечатал вход. Привел какого-то чернокнижника, шептавшего возле двери таинственные слова, чтобы никто и никогда не смог выпустить мятежный дух…
Лиза представляла себе, как можно подать эту историю. И не могла дождаться своего часа. Она и отца уговаривала переписать особняк на нее. Но тот почему-то противился, и даже не приглашал дочь приехать в гости, когда вместе с женой проводил лето в старом доме.
Настоящим ударом для Лизы стало завещание Ивана Сергеевича. Она-то думала, что ей достанется всё. Мачеха уже старуха, много ли ей нужно? Хватит городской квартиры и счета в банке. Даже машина ей лишняя – Наталья Константиновна отродясь не садилась за руль…То, что отец оставил мачехе – всё, заставило Лизу скрежетать зубами и желать Наталье Константиновне как можно быстрее составить компанию мужу на том свете. Раз она отцу так дорога — пусть забирает ее к себе.
И все же – это был ещё не конец надеждам. Лиза знала, что рано или поздно старуха умрет, что она переживет ее. Ее злило лишь, что годы идут, и Лизе уже самой приходится бороться за то, чтобы выглядеть молодой. Путь к мечте оказался очень, очень долгим.
После кончины старухи Лиза не сомневалась в том, каким будет ее завещание. Близких родственников у Натальи Константиновны не было. Естественно, падчерица должна стать ее полной правопреемницей. Не сошла же старуха с ума настолько, чтобы оставить старинный дом какой-нибудь благотворительной организации?
Но эта дрянь сделала еще хуже — отыскала какую-то дальнюю родню, и отписала особняк ей. Остальная – и немалая – часть наследства, перешедшая Лизе в руки, ее не утешала. Ей нужен был старый дом, и только старый дом.
Сгоряча Лиза хотела сорваться к новоявленной хозяйке и предложить ей обмен – вместо особняка она готова купить Веронике любую квартиру. Лиза пообещала бы и дачу, и яхту в придачу, если бы, где-то, в глубине души, не точил ее червячок. Простушка могла оказаться вовсе не простушкой. У Вероники могли быть свои резоны – придержать особняк и выдаивать из Лизы всё новые блага для своих никчемных деток.
Лизе хотелось шарахнуть кулаком по столу, и выразиться так, что побледнел бы видавший виды боцман. Давно отвыкла она от того, чтобы ее кто-то унижал…
Она решила поговорить с мужем. Может быть, этот вопрос можно решить не напрямую, а через кого-то из влиятельный друзей Бориса? Пусть этот кто-то сделает вид, что хочет купить дом, договорится о сумме, а уж потом…
Лиза пришла к мужу в кабинет, куда заходила редко. Она говорила всем, что нельзя мешать Борису, когда он творит. На самом же деле ничего интересного не было для Лизы в том, чтобы сидеть возле человека, когда он часами не замечает её, а видит лишь то, что разворачивается перед его внутренним взором.
Но вот сейчас она сидела, и думала – как бы это лучше сказать, чтобы Борис загорелся ее мечтой и понял – отбить особняк нужно непременно.
В какую-то минуту она залюбовалась профилем мужа, склонившимся над бумагами… Всё-таки Борис был очень хорош собой. Если бы его позвали в кино, сыграть какого-нибудь отпрыска дворянского рода, он смотрелся бы в этой роли органично, как никто другой.
Муж писал по старинке – сначала, летящим своим почерком — на листе бумаги, и лишь потом, когда глава была уже готова, переносил ее в память компьютера. От того, что не было у него доверия технике, смеясь называла Лиза его творчество «наскальной живописью».
Не сразу прислушался Борис к ее словам – он витал где-то в своих мирах. Но наконец свел брови, пытаясь понять, чего жена так страстно хочет.
— Зачем? — удивился он, когда до него дошло, что она готова все поставить на карту, лишь бы получить особняк, — Довольно будет и того, если ты познакомишься с этой Вероникой. И мы как-нибудь съездим к ней в гости, и она устроит для нас экскурсию по дому… Мне бы тоже хотелось взглянуть.
Если бы Борис хотел как можно больнее задеть Лизу, он и тогда не нашел бы более подходящих для этого слов.
— Не будет этот дом – её домом! Он – мой!
Борис услышал такую мрачную ноту в словах жены, что, подтрунивая над ней и желая свести все в шутку, сказал: