Тогда в полном отчаянье Толик и вызвал бригаду. Он боялся, что в домашних условиях не уследит за женой, и Валя, чтобы «уйти от погони» куда-нибудь сбежит вместе с сыном.
Первые дни ей никак не могли подобрать препараты. Обычные дозы лекарств ее не брали. До сих пор пальцы у Вали еще не зажили. Она в прямом смысле слова лезла на стену. И где-то на белой штукатурке остались красные отпечатки ее ладоней – до следующего ремонта.
Теперь, наконец, эффект наступил – Валя сделалась тиха, молчалива, но заметно было, что она напряженно о чем-то думает. Однако этими мыслями она не желала делиться даже с врачами.
Другую обитательницу палаты – Лену – медсестры не слишком жаловали. Сандра уже раз пять слышала, как они говорили между собой: «Шла бы работать, вместо того, чтобы…»
«Вместо того» – значило: нужно не играть на гитаре, а заниматься делом. Как в фильме: «Идите-ка вы, Шура, в бухгалтерию».
Хотя Лену никак нельзя было считать тунеядцем и трутнем. Она писала стихи, руководила бардовским клубом, готовила вкуснее, чем в ресторане. Ей единственной из них троих разрешили оставить телефон – об этом главврача попросили ее влиятельные ученики. И Лена показывала фотографии. «Это бискотти, – звучали непривычные для Сандры слова, - Это прованская пицца с анчоусами…» Блюда были оформлены красиво, как в глянцевом журнале.
Но в палате Лена не находила сочувствующих. Вале ни до чего не было дела – даже если телефон держать прямо перед ее носом, она скользнула бы по нему отрешенным взглядом.
Сандра смотрела мельком, и уголок рта у нее презрительно дергался. У нее дома не готовили разносолов. Отчим бы, конечно, не возражал, если бы она встала к плите, но порадовать его – это последнее, что пришло бы ей в голову. А в тех компаниях, где она тусовалась, часто было вообще не до еды.
Сандра вспомнила как еще недавно, когда все бу-хие в ду-пеля заснули в чужой хате по разным комнатам, она неожиданно проснулась часа в три с чувством лютого голода. Квартира напоминала поле брани. Переступая через тела, Сандра пробралась на кухню в поисках какой-нибудь жра-твы. Но тщетно она открывала сначала холодильник, а потом шкафчики. Из съедобного обнаружились только сырые кабачки. Ей так хотелось есть, что она стала жарить их на большой сковороде. Переворачивала и, не в силах дождаться, когда они будут готовы, подцепляла ножом и ела – огненно-горячие и еще похрустывающие на зубах.
Потом все же тарелка стала наполняться, и тогда, на запах готовящейся снеди, потянулись из комнаты ребята. Поднимались и брели как зомби. Вскоре в доме не осталось ни крошки съестного – только переполненное бутылками ведро напоминало о недавнем веселье.
С Леной, пожалуй, можно было бы и поговорить, да слишком разные они были. По характеру, по воспитанию, по всему…
«Интеллигентная женщина, - мягко говорил Лене врач, — Да у вас просто воображение разыгралось»… Медсестры выражали это короче: «Доигралась. До-брень-ка-лась»
Большей частью Лена казалось совсем нормальной. Ей звонили подруги, звонили ученики – и она всех слушала, о чем-то спрашивала, давала советы… А потом вдруг начинала с лихорадочно трогать стены. Точно она была слепой и пыталась куда-то ощупью идти. Или хотела удостовериться, где она сейчас находится.
В такие минуты она считала, что заблудилась. Оказалась на ночь глядя в незнакомом городе, а может, и в чужой стране. На улицах – никого, ни одного человека, чтобы спросить дорогу… Черный пустой город. В кармане – ни копейки денег, и нет телефона, чтобы позвонить по первому же знакомому номеру и закричать: «Спасите!» Поэтому друзья Лены и уговорили врача оставить ей мобильник. Для Лены он был чем-то вроде якоря в море безумия и паники.
Теперь Сандра. Ей только-только исполнилось восемнадцать, но она всегда казалась матери старше своих лет. Это может быть, какая-нибудь другая мама с любовью говорит: «Какая ты у меня большая выросла! Я и не заметила».
Не тот случай.
— Очмана! — кричала мать, — Патлы подбери!
В переводе это означало: «Ошалевшая ты моя, расчешись и сделай нормальную прическу».
Сандра видела, что мать орет, снимала наушники и движением головы просила – повтори. Мать давала ей подзатыльник и хлопала дверью. Девушка снова надевала наушники, слушала тяжелый рок. Музыка была фоном ее жизни, только под эти ритмы она могла существовать.