Но потом мне все в один голос стали говорить: «Ты очень плохо выглядишь. Ляг, обследуйся». И, в конце концов, загнали меня в больницу. Я не очень возражала, потому что там вокруг – живые люди, а мне труднее всего было оставаться одной в то время.
И выяснилось, что загнали меня правильно. Врачам что-то не понравилось, меня начали смотреть уже серьезно, на разных приборах, и…, — Лена потерла лицо ладонью, — Загнали на операцию. Оказалось, что у меня в голове ане-ври-зма, и в принципе, все могло окончиться плохо. Так Олег ушел, а так я могла уйти у него на руках…
Какое у меня тогда настроение было… Честно, я надеялась, что после операции не проснусь. Думала, что отправлюсь на тот свет комфортно и без мучений. Я этого хотела…
Но врачи оказались очень хорошими. Я потихоньку начала вставать. Поняла, что даже инвалидом, скорее всего, не останусь. И вот это было уже кстати, потому что ухаживать за мной некому. Только подруги, но нельзя же было бы бесконечно сидеть у них на шее.
И стала я кое-как налаживать жизнь с нуля. Старалась как прежде… Снова пошла в тот Дворец культуры, где мы собирались. Подтянулись наши барды, поэты местные.
Только время от времени меня накрывало. Тогда я звонила подруге и ехала к ней. Ну там поплакать в жилетку, рюмку выпить, хотя, конечно, и нельзя мне было, но так тошно девочки, что хоть в пе-т-лю…
Ну вот в тот вечер я и пошла. Уже одиннадцатый час, на остановке никого, и автобус отъезжает. Дождя нет, а он такой серый, грязный…. Я на всякий случай рванула за ним, еще не успев разглядеть номер. Бегу, кричу: «Стойте!». Он затормозил.
— И в салоне – никого? — не выдержала Сандра
— Никого. Я сразу спросила водителя: «Это шестнадцатый?» Он кивнул. И меня даже не встревожило, что там пусто – думала, мало ли что… поздний час, наверное, последний рейс… Села у окна, в автобусе тепло. Я задумалась…. Потом боюсь пропустить свою остановку, тру стекло, пытаюсь разглядеть, где мы едем – только ничего не вижу… Спрашиваю: «Мы улицу Пушкина не проехали?» И через минуту водитель остановил, открыл двери. Я еще подумала — как удачно я спохватилась. Схожу на остановке и… ничего не узнаю. Автобус уезжает. А город тот самый, из моих кошмарных снов.
У тебя, Санечка, хоть фонари там были…. А у меня темный, ночной город. И вот знаете такой сувенир девочки «пь-яная рюмка». Это рюмка, у которой волнистые стенки, и она как будто кренится, словно ее качает. Так вот тут дома тоже такие были – контуры неровные, будто все чуть-чуть смазано, волнистое, качается… Будто город этот тоже принял на грудь.
И еще было такое чувство, что ждал момента, чтобы заманить меня к себе в ловушку.
Мне тогда стало казаться, что это не дома вокруг, а голова у меня плывет сильно-сильно… Что неудивительно, в ней покопались изрядно во время операции. Я боялась, что потеряю сознание, упаду. И стала идти, держась руками за стены, будто я слепая, ощупью…
Иду, иду…совершенно потеряла представление о времени. Потом меня кто-то спрашивает:
— Женщина, вам плохо?
Вызвали «скорую», — Лена дернула плечом, — Ну а потом меня уговорили лечь сюда. Дескать, дома вам никто не поможет, а такой приступ может повториться. Вы сами не знаете, что тогда натворите…И вот, лежу… Только время от времени, сквозь все лекарства – опять пробивает этот ужас. Я думаю, что это со мной уже навсегда.
Вот только не знаю, как я так жить буду. Будто нас разделила черт – все люди нормальные по одну ее сторону, а по другую – я и этот безумный город.
— Да ладно…С этим можно жить, — Валя коленями сжала свои руки, не знающие покоя, — Не, девки, я среди вас точно – Наполеон.
— Наоборот, тебе легче, — попыталась сказать Лена, — У тебя – гормоны. Нормализуют их, и….
— Легче?! — Валя выкрикнула это с ненавистью, так что переглянулись все трое, боялись, что войдет медсестра, потом молодая женщина продолжала уже тише, — Я же точно знаю, что она только и ждет, чтобы получить моего ребенка. Она мне сама об этом сказала…
— Кто - она?
— Та женщина, похожая на ведьму. И она настоящая, непридуманная… Я ее за руку трогала, девки… Рука у нее холодная, грязная, и синяк на запястье.
Для Вали всё началось с замужества. Она бы сама в этом не призналась, даже если бы смогла чётко осознать. И правда – разве ей раньше было плохо? Говорить, что вкус жизни она почувствовала, только когда в ее паспорте появился штамп – значило бы обидеть папу и маму.
У нее была совершенно нормальная благополучная семья. Она – единственная дочка, и родители души в ней не чаяли. Правда, если бы Валя хотела иметь то, что было уже у многих девчонок – дорогая косметика, модные шмотки и прочее – она могла бы упрекнуть старшее поколение.