— Надо собираться, — Валя скомкала салфетку, и бросила бумажный шарик в урну, — Кажется, кое-кому пора менять памперс.
…Они уже вышли из парка на улицу, когда открывшееся зрелище заставило их замереть на месте.
Метрах в ста от них, на остановке стояла девчонка. Худенькая, она куталась в куртку, хотя вечер был теплый. И еще она нервно расхаживала взад-вперед. А к остановке приближался автобус. Он был такой запыленный, что казалось – серой краской выкрасили его.
— Надо ей сказать, — Валя готова была рвануться навстречу, — Сказать ей, что можно не мучиться…Можно с первого раза… Не надо только бояться… Надо сказать, Господи Боже… Девчонки, подержите коляску…
— Нет, - Лена удержала ее за руку, — Она должна сама…
Через несколько мгновений автобус продолжил свой путь. А остановка опустела. Словно и не было ничего. Только этот теплый почти летний вечер, лучезарный как в стихах одного поэта.
Инферно
Сима лежала на кровати и смотрела в потолок.
Солнечный луч проходил сквозь маленькое окошко, находившееся в самом верху стены, и весёлым прямоугольником ложился на потолок. Этот солнечный зайчик продержится тут недолго, может, чуть больше часа, но сейчас он озарял и весили эту комнатку, бывший чулан.
Сима знала этот старый дом почти с рождения, жила на нём, как другие живут на большом заброшенном корабле, зная тут каждую лесенку, каждую оторвавшуюся доску, каждую трещинку на стекле.
Симу растила тут мама, которой уже не было на свете, а ту, в свою очередь растил её отец, Симин дедушка. Жить в этом доме и беречь этот дом – так им положено было по наследству, и заповедь эта передавалась от самого Казимирыча.
Конечно, дому нужны были мужские руки. Сима помнила – ещё когда был жив дедушка, у них была здесь квартира – три угловых окна на втором этаже. Две комнаты и кухня. Жизнь дедушки состояла из череды мелких дел, и маленькая Сима удивлялась тому, как он их находил – она могла проснуться под стук молотка: дед чинил крылечко, а когда приходила пора завтракать, мама велела звать его с крыши – выйти на улицу и покричать: дед заделывал дыру, образовавшуюся меж двух листов шифера.
Оглядываясь сейчас на эту простую жизнь, в котором день за днём было одно и то же, Сима находила её прекрасной. Она бегала в школу – тогда у них в селе ещё была своя школа. У неё были подружки, с которыми они делали кукол из бутонов мальвы и кленовых листьев. И так легко было вообразить себе «дом» в кустах сирени. И широкая тёплая скамейка, которая была возле любого дома в их селе. Где можно было сидеть долгими вечерами, начиная с мая и кончая осенью, едва ли не до конца сентября. И обязательно кто-нибудь из женщин пронесёт мимо крынку с тёплым, парным молоком, и кликнет
– Иди-ка, попей…
И вкус того молока, и бульканье аж, когда пьёшь захлёбываешься, и пузыри…И горячий ещё чёрный хлеб, и крупные крупинки соли, блестящие, как стёклышки. Или жареные семечки – на вcех девчонок, полная миска, знай, выбирай самые крупные.
В школе Сима училась… тихо, на ровные четвёрки, никогда не поражала ответами у доски, сочинениями. Никогда не рвалась показать себя, но и не подводила.
Подружки у неё были, а вот друзей-мальчишек не водилось. Отчасти и платьишки были виноваты – всегда какие-нибудь, с чьего-нибудь плеча. Де числился сторожем, мама – уборщицей в маленьком оноэтажном здании сельской администрации.
Вещи Симе порой дарили подружки, а если подарка не случалось, то мама покупала у родителей кого-нибудь из девчонок такое вот подержанное платье вроде как в кредит. Грошовую сумму за него выплачивала за два-три раза.
И Сима за всю короткую жизнь вою даже не представляла себе, как это можно – пойти в магазин и купить себе что-то новое, то, что понравилось.
Сначала она тушевалась из-за одежды, чувствовала себя последней в ряду, хуже других девчонок, ей – то что останется.
Потом, в подростковом возрасте, считала себя очень некрасивой – худенькая, можно сказать, тощая. Волосы ей по утрам заплетала мама, гладко, зачёсывала и туго плела в одну косу, и ни разу не попробовала что-то иначе. Личико безбровое, чуть заметные веснушки, серые глаза смотрят всегда настороженно. Губы бледные, обветрвенные, сжаты.
Художник бы нашёл в её чертах лица свою первозданную прелесть, в ней не было ничего грубого, вульгарного. Черты правильные и строгие. Визажист сказал бы, что на этом фоне можно рисовать как на холсте – любые картины, создать любой образ. Но Симе и до художника, и до визажиста было как до Луны.
Она всё больше времени проводила дома, а если не в самом доме, то на природе, и чаще – одна. Одной, небось, никто не помешает, хоть несколько часов сидеть не берегу крохотной речки-ручейка, опустив ноги в воду, ловя пальцами ног стебли кувшинок, и читая запоем, какую-нибуь прихваченную из библиотеки книжку, чаще всего, сказки.