И она продолжала украдкой делать всё, что могла сделать для дома. Отмыть захоженные полы, выгрести золу из печей голландок, навести порядок на кухне, которую новые жильцы регулярно превращали в Авгиевы конюшни.
Впрочем, не все они были так плохи. С некоторыми Сима вроде бы и приятельствовала. Например, богомольный дедок, что стал рабоать вахтёром на спирт-заводе. За жильё тут платить не надо было, и дед Федя поселился тут. Застелили байковым одеялом узкую железную кровать с панцирной сеткой, забил фанерой выбитые окна, сам топил печку, молился на картонную икон Богородицы, что стояла у него на подоконнике.
Гонял алкашей, которые пытались приставать к Симе и угощал девушку печёной картошкой с рыбными консервами.
Еда – это было для Симы самое больное. И так худенькая, она отощала как кошка, хотя и сажала, как при маме огород. Не найдя постоянной работы, она нанималась к людям – зимой почистить снег, а тем, у кого до сих пор был печи – наколоть дров, в тёплую пору – вскопать огород, ухиживать за садом, помочь собрать урожай. Платить ей можно было копейки, и часто расплачивались даже не деньгами, а едой. Кто картошки даст, кто десяток яиц. Сима ухитрялась выживать.
И всё же большую часть времени она продолжала неслышно скользить по дому, как дух – мыть, чистить, скрести. Это был её завет от родичей, её дело, её служение. И Сима ему не изменяла.
Страшнее всего рисовались ей картины, в которых дом всё-таки не выдержал запустения и рухнул, и она бродит по этим развалинам.
Но когда дом проали – то есть беда пришла, откуда не ждали, Сима испугалась ещё больше. А вышло – к лучшему. Она тогда попросилась через тётю Машу, которая стала тут раотать прислугой, быть «Старшим помощникм младшего дворника». И, тётя Маша, жалея её, истолковала хозяйке по-своему:
— Девка молодая, не то что я. Самую грубую, да грязную работу поможет делать. Вы на ней не разоритесь, покормите, и довольно ей будет.
— Ну как же так, — растерялась Елена Львовна, она всё-таки была женщиной порядочной, — Если девушка ответственная, я ей какую-нибудь зарплату, конечно, положу. Рабочие руки для такого большого дома не помешают.
Так жизнь Симы изменилась к лучшему. Теперь ей не нужно было бояться, что в дверь начнут ломиться пьяные бомжеватого вида постояльцы. Те десять тысяч, что платила ей хозяйка, казались ей состоянием – в старину бы сказали, Рокфеллера, а сейчас кого — Абрамовича? Она даже боялась пока тратить эти деньги, боялась, что благополучие, свалившееся на её голову, вдруг исчезнет.
Если всё так и пойдёт, она сможет купить себе тёплую одежду и пальто на зиму, дальше этого её мысли не шли. Пока же она наслаждалась непередаваемым чувством – быть всё время сытой. Мало того, что тётя Маша готовила всегда «с остатком», и уже чего-чего, а молочной каши, варёной картошки с рыбой, и даже мясного супа – обычная еда прислуги в этом доме — всегда было вдоволь. Но можно было зайти в магазин, и купить хлеба, и даже не одну, а пару буханок – богатство, богатство! Сима частенько просыпалась среди ночи, и была эта роскошь – встать, развязать полиэтиленовый пакетик, отломить хлеба, и даже не есть, а вкушать как манну небесную, как причастие, по маленькому кусочку, по крошечке… Кто никогда не был долго-долго голодным, без надежды быть сытым завтра – этого не поймёт.
Но она и старалась работать! Так, чтобы угодить, чтобы не выгнали…Не только все генеральные уборки, полы, окна и печи были на ней – Сима взялась ещё ухаживать за клумбами, белить яблони в саду, полоть, мести. Словом, и жнец, и швец, и на дуде игрец. И при этом с отчанными усилиями старалась не попадаться хозяевам на глаза. Не смотря на то, что были они вполне неплохие. К работе её не придирались, не обижали, куска не жалели. Один раз только Елена Львовна спросила у тёти Маши, там потом Симе передала. Хозяйка увидела тогда Симу, идущую по двору с ведром:
— Что это твоя помощница такая худенькая? Кушает плохо?
Сима тогда страшно перепугалась и стала хватать тётю Машу за руки:
— Вы им, скажите, пожалуйста, что я не болею! Что я не заразная!
— Да что ты, дурочка, всполошилась — никто тебя не собирается выгонять!
И вправду, хозяйка сказала, да забыла. Но Сима ещё пуще стала стараться не попадаться ни ей, ни её дочке на глаза.
Кроме того, Сима была благодарна им за то, что дом был очищен от посторонних жильцов, что он перестал ветшать. Единственное, что ей не нравилось – эти новшества, которые для хозяев были обязательными, но дому оказывались вовсе не к лицу. Все эти пластиковые окна. Когда расширяли оконные проёмы, выбивали старые кирпичи, Симе сделалось просто физически больно, она убежала в своё любимое место на речке. И это было глупо — ведь даже не скотину резали, а готовились вставить дорогущие рамы.