И сейчас, ранним утром, когда деревянные часы с маятником – Сима принесла их в свою конуру из дома, и никто не возражал, новые хозяева всё равно выкинули бы – показывали пятый час утра, Сима знала, что немного времени у неё ещё ещё час где-то. Можно начинать работу спозаранку, но в такую пору всё-таки рановато. Она быстро натянула ту одежду, которая считалась у неё рабочей, то есть и в пир, и в мир – чёрную цветастую юбку на резинке, и вязаную крючком кофту – ещё мама вязала. Расчесала волосы, раздирая их щёткой, быстро и туго заплела косу. И вскользнула из дома, всё-таки заперев за собой дверь, как привыкла запирать её с тех пор, как доме жил не пойми-кто.
Утро было тем временем, когда силы приходят к тебе даже не от того, что выспался, а от самой земли, отдохнувшей за ночь, от этого кристально-чистого прохладного воздуха, от того, что мир пусть неуловимо, но изменился. Май ковшом выливает на голосу волшебство, опомниться не успеваешь. За все тоскливые долгие месяцы, когда мир опускается в беспросветную осень, за короткие полутёмные дни, за бесконечную зиму, под конец которой уже изнываешь – да минует ли она, наконец — за всё это одиним махом расплачивается май.
Вчера ещё не было ничего, голая земля, но тоже праздничная в своей черноте – с неё только-только сгребли листву, и вот уже райская изумрудная зелень, Ведь говорят же, что изумруд – это цвет листвы в раю. И каждый день подарок, и от щедрости того, что даёт жизнь, перехватывает дыхание. Сегодня жёлтые нарциссы — срежешь и стебель истекает соком, завтра – тюльпаны, сперва красные, которые повелось называть голландскими, потом – какие только ни распустятся в садах! А черёмуха – белой пеной окутавшая кусты? А беое кружево вишен? Шёлковые лепестки яблонь? Если бы можно было разводить воздух руками, как воду в пруду, и поплыть вверх, в эти яблоневые облака…
Сима знала, какую доску отодвинуть в заборе, чтобы пробраться в церковный двор, там, где приводили в порядок старый храм. Она ещё помнила его запустевшим, с полуобрушившейся колокольней, загаженной изнутри – и голубями, и людьми наподобие тех, с кем рядом ей приходилось жить. Помнила выщербленные красные кирпичи, запустение, стёршиеся фрески.А теперь храм стоял почти во всём великолепии прежних лет, и надо было хитрить, чтобы проскольнуть мимо сторожа и подняться на колокольню, на которой только купола не хватало – колокола уж привезли.
И таким миром и покоем дышала открывшаяся ей отсюда картина! Никогда она не летала на самолёте, и вряд ли ей предстояло полететь, но отсюда она могла видеть раскинувшиеся внизу поля, и блестевшую внизу речку, и те дома, которые стояли тут уже за целый век перед тем, как она родилась. Этот мир был – она сама, и нигде нельзя было убедиться в этом лучше, чем вот так, ранним утром, окииув глазами этот мир с той высоты, с какой видят его птицы.
Так же, крадучись, Сима спустилась вниз. До того, как вернуться домой и взяться за метлу – первое своё утреннее дело, она успеет ещё перехватить пастуха дядю Васю. Она прибегала к нему в этот час ещё в самую голодную свою пору, и привычка сохранилась. Дядя Вася как раз присаживался завтракать прямо на траве, и звал её:
— Пошли, Симка…У меня пироги с грибами, горячие ещё.
И Сима присаживалась, и тянулась за куском пирога, действительно ещё тёплого, с рисом, с прозрачными кольцами поджареного лука, с грибами – от одного запаха голова кружится.
— Что худая какая? Налегай, давай…
— Нет, — мотала головой Сима, — Я теперь хорошо живу.
— А не тебе ли это, мил-душа, вот только доктора вызывали?
— Не, это хозяйкина дочка заболела, — и Сима шёпотом сообщала, — Призрака она видит.
— При-и-израка? В том старом доме?
— Ну да. Может, с ума она сошла немножко…
— Не скажи, — в устах дяди Васи эти слова прозвучали неожиданно, — Там не первый раз призраков видят, кстати. И каждый, кто видел, своё рассказывает.
— Когда ж это было? — поразилась Сима, — Мне ни мама ничего не рассказывала, ни даже дедушка…
— А потому что редко это бывает. За всю жизнь не увидеть можно. Но говорили, с тех пор как Казимирыч умер, время от времени будто что-то есть в том доме. Один раз, ещё только-только прошлый век начинался, это я тебе по рассказам передаю… там, во дворе дома, студентик один заснул. Ну, перебрал, сама понимаешь… И то ли снилось ему, то ли вправду он видел, что открывается там дверь – и мир за ней необычайный.Он такого про него порассказывал, что потом тот кабак, где он пил, славу получил – дескать, той водке равных нет, после неё как в раю побываешь.