Впрочем, это было легко.
— Ну и как мне с Лизой помириться? – тоскливо спросил Андрей, — Она ни по телефону со мной разговаривать не желает, и дом не впускает…
Для всех ясно было: Лиза хочет, чтобы прощение у нее вымаливали, но в душе она тоже боится, что у Андрея не хватит терпения. Она ходит по грани – по ее версии Андрей должен продемонстрировать такую степень раскаяния и вымаливать прощения такими способами, чтобы это стало легендой среди общих знакомых. Но есть и обратный вариант – Андрей может плюнуть на все и найти себе другую. Тогда Лизе тоже придется начинать жизнь с чистого листа, а для нее ничего нет хуже.
— Я не понимаю, — сказал Леонид, — Чего ты переживаешь? Лиза твоя жива – это самое главное. Все остальное…
И он махнул рукой, так что Андрей осекся, и больше ничего не мог сказать.
*
У Инги в левом ухе было украшение – сережка. Почему-то одна. Маленькая рубиновая «слезка». Она была продета в мочку всегда, сколько Инга себя помнила.
Сережка была неброская, и Инга почти никогда не вспоминала о ней, за исключением одного раза – когда она лет в тринадцать решила «по-настоящему» проколоть оба уха и вдеть серьги. У девочек в этом возрасте это прямо поветрие. Почему-то в определенный момент жизни ничего так не хочется, как эти самые сережки в ушах.
— Хорошо, сходим к косметологу, — согласилась мама, когда Инга, не удержавшись, рассказала ей о своем желании, — И на день рождения я подарю тебе серьги. Золотые не смогу, конечно. Но вот серебро…
— А эту я сниму, — Инга подцепила ногтем красную капельку, — Все равно парной нет, хожу как пират, ношу в одном ухе.. Сниму…
— Нет! — вскрикнули одновременно мама и бабушка.
— Почему? — Инга подняла брови, — Я чего-то не знаю? Это какая-то семейная легенда? Сережка вам дорога как память?
Она переводила взгляд с одной женщины на другую, и чувствовалось, что близкие мнутся, не решаются ей что-то рассказать.
— Просто носи, и все, — сказала, наконец, мама.
— И считай, что это страшная сказка, — добавила бабушка.
У Инги загорелись глаза — страшные сказки она любила больше всего на свете, в детской библиотеке ею были прочитаны все томики. И гораздо больше, чем веселые истории про разных белочек и зайчиков, любила она те, где были лешие, русалки, колдуны. Когда такого начитаешься, что ночью решаешься выйти из своей комнаты в туалет, только если зажжешь свет во всей квартире.
И если какая-то мистика живет в истории их семьи, как близкие надеялись от нее что-то утаить?
— Мам?
Мать явно была более «слабым звеном». Если кто-то и проговорится, то именно она. Но Антонина лишь глаза отвела.
— Да бабушка же, — взмолилась Инга.
— Будем надеяться, что все уже все забыли, — сказала бабушка веским тоном, — Мешает тебе эта штучка? Нет? Вот и забудь про нее. И запомни, что не все вещи нужно знать.
— Но это же мое ухо!
— Просто нас когда-то угораздило оказаться не в том месте, не в тот час, — вздохнула мама.
Поймала на себе взгляд бабушки, замолчала на полуслове – и как отрезало. Больше, сколько Инга к ней ни приставала, мама ни словечка не сказала на эту тему.
И только много позже, прибегнув к недостойному приему – подслушиванию, Инга хотя бы приблизительно поняла в чем тут было дело.
Мама часто приходила к бабушке посидеть перед сном. Как ни уставала она, но поговорить, обсудить то, что произошло за день, на что-то пожаловаться, в чем-то спросить совета – это было важнее сна. Порой мама устраивалась рядом с бабушкой на краешке дивана, и шепталась с ней так долго, то тут же и засыпала.
И вот из обрывков этих шепотов-перешепотов Инга и узнала историю.
…Когда-то в той старой крепости на горе жили правители здешних мест. Подумать только – там, где сейчас только ветер гуляет по пустым улицам, где почти и домов не осталось, даже руин – уж и все камни растащили, там прежде кипела жизнь, и тысячи человек ежедневно ходили по дорогам, вымощенным камнями. Из долины наверх привозили воду. Тут была и школа, и рынок и, конечно, крепостные стены. А хозяин этих мест имел власть неограниченную. Его дом (дворцом бы назвать – но слишком уж построен он был как крепость – глухие стены, окна – только во двор) был самым большим, стоял на самом краю, над обрывом.
А внутри – это доподлинно знали – вот только никто не мог подробно рассказать об этом – были и темницы, и даже место, где совершались казни. Случалось, что те, кто прогневил хозяина, или пленники, которых он надеялся выгодно обменять, сидели тут и по двадцать лет.