В Кате невольно вспыхнуло раздражение – ведь она выбрала эту вещь для себя, собиралась носить её, а Ленка считает – если ей платье глянулось, то Катя должна уступить. Потому что Ленка – первый сорт, и ей надо. А Катя – «заумная», ботаник со своими книжками и искусством, она и так обойдется. Будет носить майку и джинсы, и даже не заметит, что в ее жизни чего-то недостает. Лишь бы перед глазами висела какая-нибудь картина Рафаэля.
Под платье Катя надела купальник. Ну не могла она позволить Петру увидеть свое нижнее белье, даже самое красивое. Не могла, хоть режьте.
— А если кто-то зайдет? — спросила она вчера у шефа, и в голосе ее чувствовался страх, - Ну кто-то из наших в неподходящий момент заглянет…
— Я всех куда-нибудь отправлю…
Петр прикидывал. Катя подумала, что они напоминают не потенциальный любовников, а двух бойцов, обдумывающих план серьезной и опасной операции.
— У нас же все…то есть почти все… идут обедать в то кафе, что напротив…, — Кате пришла в голову идея, — Может быть, завтра устроить им всем что-то вроде бесплатного праздника? Пиццу там на всех заказать, мороженое… Придумать повод.
Он посмотрел на нее с благодарностью.
— Напомни мне завтра с утра, — попросил он, — Гениально просто.
И это действительно, как всё гениальное, оказалось простым. Народ обрадовался неожиданной халяве – Петр сказал, что накрывает поляну в честь дня рождения матери, и просит выпить за ее здоровье. Не отказался никто – слышно было только, как молодежь радостно галдит, спускаясь по лестнице.
Когда они остались вдвоем, Петр сказал Кате:
— Пойдем ко мне в кабинет.
Какой напряженной ни была эта минута, Катя вспомнила смешную историю. В кабинете у шефа до недавнего времени был настоящий ледник, пятнадцать градусов. Но Петр каждый день просиживал там, углубившись в работу, и все думали, что его устраивает такая температура. Ну мало ли, некоторые любят погорячее, а некоторые – похолоднее.
Но однажды выйдя в приемную, чтобы налить себе кофе, Петр спросил у Кати:
— Слушай, ты не знаешь, почему у меня такой колотун-бабай? У вас у всех тепло, а у меня – морозильник какой-то…
Разбираться они пошли вдвоем, и быстро обнаружили, что оказывается – все это время в кабинете работал кондиционер, на котором и были заданы искомые +15. Как только его отключили, потеплело…
Над этой историей в офисе потом смеялись, говорили, что работникам умственного труда и положена «ледяная атмосфера», чтобы мозги не закипели.
Петр достал из шкафа бутылку коньяка и рюмки. Налил им обоим доверху.
— Наверное, так будет легче, — сказал он.
Того, что произойдет, Катя очень боялась сама – поэтому так отчетливо чувствовала, всей кожей – страх Петра. К ней страх этот не имел отношения – Петр боялся за своих близких. Коньяк он выпил одним глотком, а у Кати обожгло горло, мучительно хотелось кашлять, она оглядывалась – чем бы заесть эту дрянь, но рядом не было ни ломтика лимона, ни даже шоколадки.
Петр налил им по второй, так же быстро осушил свою рюмку, а потом подошел к окну и стоял, вглядываясь в подъезжающие машины.
— Магда, — сказал он, наконец.
Хотя Катя знала, что и как будет, она вся сжалась. Петр смотрел на свой телефон, лежавший на краю стола. Экран загорелся и аппарат завибрировал. Катя бросила на него взгляд. Магда у Петра в телефоне была записана как С-ука».
Петр присел на тот же стол – овальный, светлое дерево, холодный лак, и сказал Кате:
— Иди сюда.
Ей показалось, что что-то изменилось, щелкнул невидимый переключатель кто-то сказал: «Камера…мотор…работаем». Еще минуту назад они были чужими людьми – пусть даже в минуту отчаяния Петр и приоткрыл перед Катей душу.
А теперь голос его звучал так мягко, будто никакой опасности не было, а существовали только – он и она, и нега впереди, и не было ей конца, как нет конца жизни в раю…
Катя подошла, чувствуя, как горит ее лицо. А он нежно…с какою же невозможной нежностью положил руки ей на плечи. Она стояла так, закрыв глаза, и чувствовала, как страх отпускает ее.
Всё так же, не открывая глаз, она подняла к нему лицо – он должен был увидеть, что она тоже включилась в игру, что не скованность правит теперь ею, а надежда на блаженство, ожидание его.
Показалось ей – или она вправду почувствовала на лбу его губы? А мгновение спустя, он уже целовал ее, и не было никакой игры, с ее стороны не было… И пуговицы, золоченные пуговицы мягко выскользнули из петель, и теперь ладони Петра лежали на ее коже, и сердце Кати билось так, словно пальцами своими он касался его…прямо его…