— Вот сюда нажимать, - на всякий случай пояснила Инна.
Девушка отступила от столика на положенные три шага и сделала несколько снимков – со вспышкой и без.
— Монстр…., — напомнил официант.
Он тоже далеко не отходил.
Инна потянулась за контейнером. А девушка… да… она осторожно взяла паука с руки Инны и пересадила Клаву в ее временный дом. Причем, казалось, та медлит, не хочет расставаться с пальцами незнакомки.
— Садитесь ко мне, — сказала Инна, — Берите свою тарелку и идите сюда. Вы проездом в Питере? Куда вы едете?
— Меня зовут Даша. Я еду в сумасшедший дом, — сказала девушка.
*
Даша всю жизнь прожила в коммунальной квартире. Сюда ее принесла мама после роддома, здесь прошло ее детство, и юность началась здесь же.
Квартира была страшной. Из тех самых коммуналок, что могут присниться во сне, от которого хочется кричать. Это была красивый дом – с башней в середине и крыльями по бокам, с высоким серебряным шпилем, венчающим башню. Но что творилось внутри…
Когда-то в советское время, когда дом этот еще принадлежал заводу, все было иначе. Но Даша этого уже не помнила. Она видела коридоры изломанной формы, отваливающиеся куски штукатурки, вечно выбитые стекла в общем туалете, кухню, настолько «убитую», что большинство жильцов предпочитало стряпать у себя в комнатах, на плитках, и бытовку, распаренный воздух в которой пах хлоркой, а белье на веревках висело так густо, что никогда не находилось место – повесить свое.
Были тут комнаты настолько маленькие, что в них помещались лишь кровать и человек, который стоял рядом с постелью. К счастью, у Даши и ее мамы комната была побольше, и мама тут постоянно старалась навести уют. Отгородила Даше уголок ширмой, а сама вставала еще до рассвета, чтобы вышивать при свете настольной лампы. Это было ее любимое рукоделие и – самое главное – оно приносило в душу умиротворение. Мамины вышивки висели повсюду, все эти заснеженные избушки и цветущие сады. Они придавали комнате уютный обжитой вид. «Общага» отсекалась, оставалась где-то за дверью.
Мама работала в больнице медсестрой, жила в обстановке постоянного стресса. Класть стежок за стежком, подбирать разноцветные нитки – это был своего рода транс.
К маме приходила подруга школьных лет, ее звали Юля. Когда-то у Юли с мужем была квартира в городе. Но они продали ее и построили в пригороде дом.
Юля все делала основательно – занялась огородом, развела птицу и коз. Эти занятия поглотили всё ее время, и она не сразу заметила, что муж ее загулял. Та самая седина в бороду. Юля опомнилась, когда в постели он назвал ее чужим именем. Сам не заметил, как вырвалось:
— Маринка, малыш, как мне с тобой хорошо….
Юля промолчала.
Через месяц она сидела в гостях у Дашиной мамы, пила чай с вафлями и рассказывала.
— Вот, знаешь, Наташ, как мне было…Ведь я знаю, что разводиться он со мной не станет – у нас сын, у нас дом обалденный. Это он так, завел игрища на стороне. И мне нужно было придумать что-то такое, чтобы это была не истерика на один раз, а долгоиграющая месть.
Я поехала и купила племенного козла. Красавца, с документами. Не скажу какую сумму ухнула как одну копейку. Ты не представляешь, какой это мачо… Губа вперед, глаза бешеные, слюна капает, готов любить все, что шевелится. Козы мои дыхание затаили…
— Так в чем месть? — спросила мама.
— Козла тоже зовут Эдиком. Я выхожу во двор и зову: «Эдька!» «Чего?» – откликается муж. «Иди, мой хороший, я тебе сейчас капустки дам…» А у козла тут любовь – на весь двор слышно в каком козы восторге. А мускусом шибает в нос аж на улице. У мужа желваки ходят, как только он посмотрит на эту козью пор-нографию, И зарезать ведь рука не поднимется – Эдик стоит как крыло самолета…. Племенной козел и есть племенной козел.
Юля предлагала маме тоже переселится в свой домик. Комнату в общаге можно продать, потому что центр, и купить хоть плохонькую, но отдельную избушку. А потом доводить ее до ума.
Мама отказывалась – хотя ей очень хотелось жить рядом с подругой, брать у нее козье молоко, выращивать яблоки для Даши. Но тут – больница, где она работала – через дорогу, и Дашина школа – рядом. А «доводить до ума» мама умела только своих больных.
А потом началось тревожное время. Сирены каждую ночь и даже днем, в городе появилось много мужчин. Мама возвращалась с работы в полном изнеможении, и у нее тряслись руки – от усталости и страха за Дашу. Потому что в общагу теперь тоже приходили чужие, незнакомые мужики – и не было никого, кто мог их задержать, не пустить.