— Маньяк, — кротко пояснила Роза, — Уже несколько случае, и, конечно, молодые женщины и девушки – кто же еще будет жертвами. Так что я тебя прошу — никаких вечерних прогулок в одиночку. А если захочется посидеть где-нибудь в кафе – то до Робинзона и обратно.
— Простите?
Нет, все-таки понять Розу было не так легко. Или она имеет в виду название кафе.
— О, это наша местная знаменитость. Молодой человек, у него своя кофейня, и если бы мои ноги были моложе хотя бы на десять лет – я бы туда бегала каждый вечер. Там не кофе, там приворотное зелье. А судьба у него - я не могу сказать трагическая. Она особенная. Несколько лет он прожил совершенным отшельником, был смотрителем маяка, где-то на острове. С тех пор я зову его Робинзоном. Заработанных денег он не тратил, вернулся – и открыл это кафе. И, знаешь, дорогая, у него слух…с таким я не встречалась. Он услышит – если ты поднимешь руку или повернешь голову…Может быть, тяжело жить так, если у людей получается скрыть от тебя только мысли.
В первые дни Даша никуда не ходила. Привыкала. У бабушки жил кот породы сфинкс. Его звали Голум. Первое время, когда он внимательными холодными глазами рассматривал девушку, и она видела близко его мордочку – то ли пришедшую из фэнтези-снов, то ли — подобные существа жили на других планетах, Даша ежилась. Потом Голум решил, что она достойна доверия, и приходил спать к ней, в маленькую комнату в мансарде.
Ночью это маленькое теплое тельце казалось детским. Но стоило Голуму поднять голову и взглянуть прищуренными глазами, как Даше опять казалось, что ему известны все секреты мира.
Еще у бабушки была помощница, Марья. Немолодая уже женщина, на редкость некрасивая – грубое лицо было еще обезображено шрамом, идущим через щеку.
Марья приходила почти каждый день. Но ее не было слышно – говорила она очень редко, зато работала, не покладая рук. Больше всего она любила возиться в саду. У Марьи когда-то тоже был свой дом, но дети его продали, переселили мать в малосемейку, а большую часть денег забрали себе. Теперь Марья скучала по земле.
— Первое время она мне говорила: «Роза, ты совсем выжила из ума», — с улыбкой признавалась бабушка, — «Ты, Роза, должна посадить картошку и лук. Хватит играть в старую невесту со своими белыми цветами. Если ты н станешь слушать умного человека – я полью твои розы какой-нибудь дрянью, и мы-таки посадим картошку». А теперь она по вечерам сидит в саду, смотрит, как все цветет, и говорит: «Господи, значит таким бывает рай».
Впрочем, чтобы посидеть в саду, пришлось бы полюбить дождь. Он шел тут почти каждый день. В беседке было сыро. Мох торжествовал всюду, наливался изумрудным цветов, покрывая стволы деревьев и столбы беседки. Даше хотелось плотнее застегнуть куртку. Пальцы всегда были холодными.
А у тети Юли, там, в оставленном городе, сейчас зрели абрикосы. И их было столько, что падалицу ели козы, и козел Эдик тоже. А абрикосы с дерева ел Эдик-муж.
Наконец, она решила прогуляться «до Робинзона и обратно», хотя и вправду хозяина кафе так звала только бабушка и только дома.
— Только по дороге там – овраг, — предупредила бабушка.
— И что?
— Будь осторожнее.
Даша шла, не торопясь, будто в эти пятнадцать минут пути старалась вместить как можно больше – запомнить всё, что сменялось перед ее глазами. И мостик через узкую речушку, скорее, ручеек – рыб тут не было, зато каждый камешек на дне видно. И извилистые улочки, где никогда не угадаешь, что за поворотом. И — тропинку, которая так неожиданно появилась между домов справа. Она вела в тот самый овраг – крутой спуск и еще круче – подъем на том берегу. Тропинку эту выложили асфальтом, видимо, совсем недавно. Он был еще не черным, но серым, этот асфальт. И еще тут были как-то наспех, ненадежно натянуты электрические провода. Несколько самых простых лампочек, наверное, должны были не дать прохожим ночью, в темноте поскользнуться – пусть будет хоть какой-никакой свет.
А по обеим сторонам дорожки были ямы, наполненные мусором. Видимо место это долгое время служило жильцам ближайших домов мусорной свалкой. И теперь отходы даже не потрудились вывезти – просто кое-как присыпали землей.
…Увидев деревянный дом, Даше не поняла сразу, что это и есть та кофейня, куда она идет. Будь тут мама, а еще лучше – мамина мама – они бы умилились, вспомнив то, что видели в детстве и юности. Старинная – лавка? лабаз? — из потемневших, почти черных бревен. Крыльцо с навесом, двери тоже очень старые, железные – их, верно, и задумано было – не менять на новые.
И надо всем этим немыслима надпись на вывеске с виньетками «Мон ами». Даша вспомнила, как бабушка обмолвилась о слове «шаромыжник». Мол, отступавшие солдаты наполеоновской армии, закутанные в тряпье, когда-то просили, стучась по дороге в деревенские дома – мол, шер ами, нет ли у тебя чего-нибудь поесть? И чего-нибудь – набросить на плечи… Так и пошло «шаромыжник»…А здесь, значит….