Близкие нередко просили его «особенно ухаживать» за той или иной могилой, потому что сами часто приходить не могли, и он за небольшую мзду выполнял обещание.
Вся жизнь его проходила между гранитных и мраморных памятников, между железных крестов, венков, слез, неизбежного мусора – пластиковых бутылок с водой, пакетов, забытых тут и там. Все это было тем, что составляло его бытие.
Кое-кто задавался вопросом – уходит ли он вообще домой, или ночует где-нибудь здесь, за лишнюю денежку охраняя еще и «памятниковую» фирму? Вед Иван Андреевич был бобылем, и дома его никто не ждал…
И все же свой дом у него был, и хозяин его любил.
Как-то так получилось, что в свое время не прижился Иван Андреевич в собственной семье, отец с матерью любили его меньше остальных братьев. Он точно был немного чужим, наособицу. И после, при дележе наследства он тоже пострадал. Братья к той поре уже были семейными, им и досталось все. Нехорошо было Ивана обойти совсем, что-то следовало выделить ему, и братья обрадовались, вспомнив про заброшенную дачу, на которую у родителей в старости уже не хватало сил.
— Вот и будешь там хозяйничать, — сказали братья Ивану, — На дачах нынче и прописаться можно.
Домик к той поре уже пришел в полную негодность, но Иван Андреевич купил где-то большую, похожую на древний автобус железную бытовку, перевез ее на участок, и занялся ее восстановлением.
Через некоторое время снаружи она выглядела все так же убого – с облупившейся краской. Да и участок оставался заросшим и неухоженным – путь был проложен только к колодцу. Но внутри бытовки хозяин оборудовал две уютные комнаты. В одной – была жилая часть, кухня и спальня. В другой – своего рода кабинет, так как у Ивана Андреевича имелось настоящее хобби, страсть.
Он собирал старые радиоприемники, и возвращал им жизнь. Мог просиживать за этим занятием часами. И какая-то древность, которой давно уже было место на свалке, под его чуткими заботливыми пальцами начинала вновь говорить, играть…
Иван Андреевич был невысок, но довольно крепок, почти совсем лыс, и когда работал – носил очки. Просиживал он за своим любимым занятием часами. У него были специальные коробки с деталями от радиоприемников, он собирал их долгие годы. Работал при свете маленькой настольной лампы. Особенно ему нравились зимние вечера, когда садовое товарищество пустело, и он знал, что остался тут совершенно один.
Но если бы Ивана Андреевича спросили, о чем он боится проговориться – выпив или просто во сне, он не ответил бы, но в душе знал. Пуще всего он боялся, что кто-то узнает – в этих старых приемниках звучали для него голоса мертвых.
Никто, кроме него их, конечно, не слышал. Но мертвецы не отказывались поговорить с тем, кто посвятил всю свою жизнь служению им. Происходило это нечасто, но, когда случалось – Иван Андреевич относился к этим голосам с того света – с благоговением. И делал все, что они ему велели.
А они были добры, эти голоса. Они заботились о живущих. Они указывали Ивану Андреевичу на тех, кто мог блаженствовать среди райских садов, если отправится туда прямо сейчас, а не обременит свою жизнь грехами. Чаще всего это были молодые девушки.
Когда Ивану Андреевичу – очень редко – снились сны, он представлял себе этих девушек в виде больших ярких бабочек, которые улетали в небесную синеву. Улетали легко, легко покидали Землю. Благодаря его умелым рукам.
*
А Демид устал видеть во сне свой маяк. Сейчас он не понимал себя прежнего – какого черта он вообще туда отправился. Романтики захотелось после армии. Тишины, после переполненной казармы…
Тишины было достаточно. Если бы он – молодой и-ди-о-т — выбрал еще какое-нибудь более-менее подходящее место. Куда регулярно привозят продукты, где не приходится переходить на одни консервы, да и их экономить, потому что на каменистой земле и трава-то почти не растет, огород тут не разведешь. Где можно добраться до Большой Земли, если что, без особых проблем.
Где – хотя бы не остров. Остров – это очень романтично, но там можно в конце концов сойти с ума. Когда были перебои с интернетом, он давал себе работу – слушать каждый звук, даже к едва различимому прислушиваться. И настало время, когда он ощущал себя некой мембраной, чутким ухом, способным уловить то, чего никогда не услышат другие.
Потом шум волн и ветра казались ему оглушающими.